«Проверить, действительно ли мои провалы в писании происходят от нескромного самообнажения, выражения словом того, что происходит и должно происходить непременно в молчании. И нет! Понимаю, что в поэзии все возможно и нет дурных материалов».
(Переславль.)
…то есть – не похоже, что он умалчивает в дневниках о том, что для него значимо...
«Всегда влюбленному кажется, что такая любовь, как моя, совершается на земле в первый раз. И это и есть сущность жизни (космическое беззаконное состояние творчества). Первая любовь – это когда все люди добрые и все на свете прекрасно. В этом беззаконие, потому что безгрешное состояние, а где нет греха – нет и закона. Это мы, люди, придумали свои законы движения солнца, на самом деле оно беззаконно. И вообще, законы всякого рода свидетельствуют: законы нашего общежития – о нашем несовершенстве, а законы природы – о несовершенстве нашего понимания».
(Переславль.)
… никакого первородного греха - и апофатика в чистом виде, - нет? ...но красиво, конечно… )
«Утром в полумраке я увидел на столе в порядке уложенные любимые книги, и стало мне хорошо на душе. Я подумал: сколько чугуна пошло на Днепрострой, на Донбасс, - и все взорвано, страна пуста, как во время татар или в «Слове о полку Игореве». Но вот оно «Слово» лежит, и я знаю, по Слову этому все встанет, заживет. Я так давно был занят словом, и так недавно понял это вполне ясно: не чугуном, а Словом все делается».
(Переславль.)
...о Христе ли он здесь говорит...
«То место, где я стою – единственное, и другому тут стать невозможно. Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего не найдут и не поймут, из-за чего я на нем бился и на чем стоял».
(Загорск, 1936 год, 15 октября)
Дорогие мои, спасибо огромное всем, кто отозвался: вы очень помогли мне кое-что понять… Молчала так долго потому, что дожидалась последней ясности, она так и не пришла, придется многословить.
Мне показалось, что Пришвин говорит здесь о своем, как личности, месте в русской, и – шире – мировой литературе. И только.
Прежде, чем перед очередным собеседником, он успел отчитаться во всем перед собой. Он очень много знал о себе — потрудился узнать — и потому об очень многом догадывался в других. Это мгновенное понимание и предугадывание твоих слов и действий можно было принять за редкую учтивость или за очень обширное сочувствие. Но, решусь предположить, больше всего это было плодами неслыханного аскетизма, самоупразднения, своего рода столпничества. Кроме всех своих конкретных и каторжных работ Михаил Леонович Гаспаров взял на себя огромный общий труд, который можно было бы сравнить с «исправлением имен»: он начал культурную битву с невнятностью, с недомыслием, невнимательностью, с машинальным употреблением слов, чувств, методов, мнений. «Вы сказали два слова подряд: абсурдный и бессмысленный. Я не уверен, что второе выражает то, что вы имели в виду», — заметил он мне однажды, после сказанной вчерне, кое-как, фразы, из тех, которые и сам ты не слушаешь, и надеешься, что никто не слушает. Михаил Леонович слушал, не пропуская, — и давал понять, что ты говоришь слышимые слова, что безответно такое не пройдет. Это была суровая школа. «Если я зашел за Геркулесовы столпы здравого смысла, то шел я по вашим стопам»
«Смерти, конечно, все живое боится и бежит от нее. Но когда надо постоять за такое, что больше себя, - есть это! – человек, охваченный смертью, говорит: помирать собираешься – рожь сей! И сеет ее для тех, кто будет после него, и так подает руку другим, и по мостику cвоего жизнетворчества, как по кладочке, над смертью потом переходит в жизнь будущего».
(Загорск.)
«Нужно собрать внутри себя тишину, чтобы не зависеть от внешних событий без побега во внешнюю пустыню».
(Загорск.)
«То место, где я стою – единственное, и другому тут стать невозможно. Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего не найдут и не поймут, из-за чего я на нем бился и на чем стоял».
(Загорск.)
Из тех мест, которые каждый читает по-своему. О чем здесь для вас?
«Весь женский вопрос уже давно изображен великими художниками. Создавая образ Венеры Милосской, мастер перепробовал все дозы мужского и женского, пока не удалось найти ему чудное гармоническое сочетание: женщина вся осталась, но она действует, а не только отдается. Просветляет, а не затемняет дневное сознание».
(Песочки под Новгородом. )
Неделей раньше – выписала, но сюда не вынесла – за феминистическую такую провокационность. "Да убоится жена мужа своего" - что тут мудрить... Но сейчас - лыко в строку - понимаю, что здесь ключ не только к раннему Пришвину, но и ко всему, что можно назвать "женским творчеством".
Так все же, что он здесь сказал?
Р.S. Нетактичные комментарии будут оставлены без внимания и немедленно удалены, а комментаторы забанены.
***
Чайник, найденный мною на станции
между рельсами в сорок пятом,
изумительно скособоченный, с чёрной ручкой
и с пузиком цвета рельсов, -
в моём ли он вкусе?.. Ещё бы!
Я нашла его в восемь лет,
возвращаясь с востока на запад,
с тех пор мои вкусы менялись,
и я разлюбила многое,
но только не этот чайник,
живёт который на книжной полке.
«...Только опыт удара помогает понять – зачем ты здесь. Спасибо умельцу, пинающему каблуком в сердцевину. Благодаря ему, я просыпаюсь. Учусь выдерживать и помнить о своей вере даже в боли.
Всё, что не в боли, – слова, и они могут осыпаться. Раскрошиться в штукатурку и скукожиться листом. Но что пронизано ей и растёт из неё, – неуничтожимо. Это и есть «я», уцелевший после погрома...»
«Иногда чувство вины последнее, что связывает нас с реальностью. Нормальное чувство вины - это тот же "страх, что мы хуже, чем можем".
Есть другая сторона чувства вины. Самого человека она изъедает изнутри как ржавчина, а другим дает возможность манипулировать.
Но… Бог не решает проблем одних людей за счет других. Так что всё опять сводится к знаменитой формуле БГ:
Страх, что мы хуже, чем можем,
И радость того, что всё в надежных руках.
Пока чувство вины в рамках этой формулы - всё нормально, всё правильно, это голос совести.»
... спасибо, Лен...
Если юность у нас безмятежная, нежная, близкая,
если память о ней лежит почти на поверхности,
Побредем, дикари, щеголять земляничными низками,
туеса и лукошки в избе позабудем для верности...
А очнёмся детьми... лето... непреходящие ссадины,
но проходящие быстро, коленки с болячками
содранными, потому как таились в засаде мы,
и под вопли «ура» не заметили веток с колючками.
Детство... сплошная забывчивость... Как она помнится!
Полированной розовой кожицей под листом подорожника
залатается боль... Сквозь крапиву проломится «конница»,
от фанерных «пиф-паф» рассеется смерть понарошная...
Над кровинкой травы испарится молитвенно присказка:
«Улети на небо…» Божья коровка, паломница!
«Принеси нам хлеба…» Язычники кланялись низко ей,
но века миновали, и кто ей за это поклонится...
Поклоняться былинке с её сердцевиною сладкою,
окунать стебелек росяной в муравьиное морьице
и стрекочущий звук усыплять полинявшей пилоткою –
мы однажды уйдем...
Что за птица без устали молится?..
Ольга Пахомова-Скрипалёва
Великие языческие эпосы, и греческая трагедия по своей сути – религиозные тексты. Возвращаясь к проблеме рифмы, я хотела бы такое сравнение сделать. Есть в древнеегипетской Книге Мертвых такая иллюстрация: душа усопшей пьет воду в потустороннем мире. Древнеегипетский художник изображает душу в виде женщины, которая, стоя на коленях, наклонилась к воде. Так вот, опорная линия, которая обозначает землю в этой иллюстрации, прерывается в том месте, где лицо женщины наклоняется к воде, а потом опять продолжается. Можно метафорически это изображение истолковать по отношению к нашему разговору. Опорная линия – повседневность, а разрыв ее – выход в иное пространство, в пространство поэзии, которое устроено иначе, чем пространство повседневности, оно использует другие средства: рифму, ритмическую организацию и т.д. Собственно духовная поэзия не нуждается в рифме, ибо ей не нужен прорыв в священное пространство – она в нем находится и его воплощает в силу своей природы. А вообще же рифма – объятие слов – выявляет райскую природу языка, где фонетическое созвучие слов есть выявление единства и взаимосвязи всего сущего.
Старые поэты — всё больше грешники, но вящий грех и притом непроходимая глупость — пытаться словить их поэзию на слове, потому что в ней-то всегда есть не только слово, но и тайный, потому что метасловесный, музыкальный ответ на слово; кто имеет уши, пусть слышит этот ответ, а кто не имеет, пусть воздерживается от чтения стихов. «А вот он, гад, сам сказал то и то! Вот где он проговорился!» Да, сказал, да, проговорился, — и ритм дал на все свой ответ. С некоторым преувеличением рискнем сказать, что когда мятеж и отчаяние выражают себя в такой безупречно дисциплинированной и притом живой форме, как у Пушкина, — это почти так, как когда псалом принимает вовнутрь своего пространства слова безумца, как известно, сказавшего: «несть Бог», — и тем преодолевает их.)
Сергей Аверинцев. Ритм как теодицея
...Литературная теория и литературная критика любили рассуждать о соответствии формы и содержания в классической литературе.