Повод не найден. Мы остаемся вместе.
Повод не признан. Мы остаемся врозь.
Город сквозь призму мне бесконечно тесен.
Город для писем. Письма, в которых рос
Мой невозможный. Солью. Наощупь. Кожей
Помнить без сроков - веруя, не отверг.
Я сочиняю. Не подчинён, но сложен.
Вчетверо сложен. С болью в один конверт.
Время дрожало. Время пускало корни.
Бой за минуты. Спрашивай у зеркал –
Кто Тебя помнил. Кто Тебя также помнил?
Кто, забывая, также Тебя искал?
В ком Ты потерян? Страстью моих истерик
Город пронизан. Связан и заражен.
Нас не разделит. Нас не разделит берег.
Нас не разделят острым, как сталь, ножом.

Ученик спросил учителя:
- Ты такой мудрый. Ты всегда в хорошем настроении, никогда не злишься. Помоги и мне быть таким.
Учитель согласился и попросил ученика принести картофель и прозрачный пакет.
- Если ты на кого-нибудь разозлишься и затаишь обиду, – сказал учитель, – то возьми этот картофель. С одной его стороны напиши своё имя, с другой имя человека, с которым произошёл конфликт, и положи этот картофель в пакет.
- И это всё? – недоумённо спросил ученик.
- Нет, – ответил учитель. Ты должен всегда этот мешок носить с собой. И каждый раз, когда на кого-нибудь обидишься, добавлять в него картофель. Ученик согласился.

Прошло какое-то время. Пакет ученика пополнился ещё несколькими картошинами и стал уже достаточно тяжёлым. Его очень неудобно было всегда носить с собой. К тому же тот картофель, что он положил в самом начале, стал портиться. Он покрылся скользким гадким налётом, некоторый пророс, некоторый зацвёл и стал издавать резкий неприятный запах.
Ученик пришёл к учителю и сказал:
- Это уже невозможно носить с собой. Во-первых, пакет слишком тяжёлый, а во-вторых, картофель испортился. Предложи что-нибудь другое.

Но учитель ответил:
- То же самое, происходит и у тебя в душе. Когда ты, на кого-нибудь злишься, обижаешься, то у тебя в душе появляется тяжёлый камень. Просто ты это сразу не замечаешь. Потом камней становиться всё больше. Поступки превращаются в привычки, привычки – в характер, который рождает зловонные пороки. И об этом грузе очень легко забыть, ведь он слишком тяжёлый, чтобы носить его постоянно с собой. Я дал тебе возможность понаблюдать весь этот процесс со стороны. Каждый раз, когда ты решишь обидеться или, наоборот, обидеть кого-то, подумай, нужен ли тебе этот камень.

В данном раскладе нас ничего не держит. Дети арбата/крещатика. Суть предельна.
Осень снимает смирительные одежды. Каждая осень живет от другой отдельно.
Душит ладонями ливней. Кричит. Кончает. Чтобы однажды оставить любовь без чисел.
Первой опавшей листвы хоровод венчая, ты понимаешь, насколько от них зависел.

В этом есть смысл. Природа сложна в повторах. Память нуждается в крепости алкоголя.
Прошлые жизни запутались ветром в шторах. Осенью каждый по-своему голый Голем.
Острые иглы пронзают аккорд винила, и у пластинки случается приступ страха.
Крови не будет. На небо прольют чернила. Это и есть – твой палач, эшафот и плаха.

Сложно не плакать. Не злить. Не терять лица, и, не попадать в переплеты драматургии.
Мы сентябри опрометчиво отвергали. Мы в сентябрях обнаженные. Мы другие.
Мы одинокие. Пленники постоянства. Осень вульгарна. Роскошна. Замри и слушай -
Осень случается, чтобы её бояться. Это сезон неизбежности. Самый лучший.

Лил дождь, стояла тоскливая пора, когда женщины из одного
сна уходят в другой, чтобы там кого-то убить.
/Милорад Павич/



Дождь совращает изнанку плаща.
Небо по крышам стучит каблуками. Я никогда не умела прощать [лучше, иные бы не привыкали] Так, выходя за переделы судьбы, ставя на кон то ли жизнь, то ли смерть, и…

Каждая осень сдается в рабы, новые рифмы готовя в конверте.

Будь моим адом.
Пределы кольца рвутся легко, между строк, невесомо. Кто был загадан? Не помню лица. Антигерой был не мной нарисован. В этих эскизах - Париж и Милан, тонкость абсурда, доступность Прованса. Повод запомнить - насколько мала рабская осень. Готовый порваться, мир превосходен, вполне ощутим. Грех достижим, неповинен и сладок. Я понимаю – чего мы хотим, путаясь в бархате порванных складок.

Право - не верить.
И право – не знать до рубежа, до озноба касаний.
В антигероях важней новизна, как бы банально о них не писали.

Спи с чудесами. Я буду беречь наши закаты, когда Ты с другими. Ты не узнаешь, как пристальна речь, тех, кто не верит, что их полюбили. В самом начале второго листа, после заглавия и эпилога, Ты произносишь «Я очень устал…», - не понимая кончины былого.

Это и есть - принадлежность всему. Листья опали. Бульвар опечален. Осень всегда неподвластна уму, непостижима в конце и начале.

Что за плечами?
И что впереди? Парки досрочно болеют простудой.
Рабская осень выносит вердикт, чтобы впервые прийти неподсудной.

***

Воин знает, что он только человек. Его единственное сожаление заключается в том, что жизнь коротка и он не успеет прикоснуться ко всему, что ему нравится. Но и это для него не проблема; это просто сожаление.

***

***

Когда видишь поля энергии, человеческие существа выглядят как световые волокна, похожие на белую паутину, очень тонкие. Они тянутся от головы к пупку, и человек похож на яйцо из текучих волокон; руки и ноги подобны светящимся протуберанцам, вырывающимся в разные стороны.

***

Видящие видят, что любой человек постоянно находится в контакте со всем остальным миром. Правда, связь эта осуществляется не через руки, а с помощью пучка длинных волокон, исходящих из середины живота. Этими волокнами человек соединен со всем миром, благодаря им он сохраняет равновесие, они придают ему устойчивость.

***

Когда воин научится видеть, он увидит, что человек – это светящееся яйцо, будь он нищий или король. А что можно изменить в светящемся яйце? Что?

***

Воина никогда не беспокоит его страх. Вместо этого он думает о чудесах видения полей энергии! Все остальное – пустяки, пустые украшения.

***
Когда воина начинают одолевать сомнения и страхи, он думает о своей смерти. Мысль о смерти – единственное, что способно закалить наш дух.

***

Смерть находится везде. Она может принять вид зажженных фар машины, которая въезжает на холм позади нас. Она может оставаться видимой некоторое время, а потом исчезнуть в темноте, как если бы она покинула нас на время, но она опять появляется на следующем холме, чтобы потом исчезнуть вновь.

Это огни на голове смерти. Она надевает их наподобие шляпы, прежде чем пуститься в галоп. Эти огни она зажгла, бросившись в погоню за нами. Смерть неуклонно преследует нас, и с каждой секундой она все ближе и ближе. Смерть никогда не останавливается. Просто иногда она гасит огни. Но это ничего не меняет...

***

Воин выбирает путь с сердцем и следует по этому пути. Когда он смотрит, он радуется и смеется; когда он видит, он знает. Он знает, что жизнь его закончится очень скоро; он знает, что он, как любой другой, не идет никуда; и он знает, что ничто не является более важным, чем что-то другое.

***
Обычный человек слишком озабочен тем, чтобы любить людей, и тем, чтобы его любили. Воин любит, и все. Он любит всех, кто ему нравится, и все, что ему по душе, но он использует свою контролируемую глупость, чтобы не беспокоиться об этом. Что полностью противоположно тому, чем занимается обычный человек. Любить людей или быть любимым ими – это еще далеко не все, что доступно человеку.

***

Обычный человек является либо победителем, либо побежденным и, в соответствии с этим, становится преследователем или жертвой. Эти два состояния превалируют у всех, кто не видит. Видение рассеивает иллюзию победы, поражения или страдания.

***

***

Сердиться на людей означает считать их поступки чем-то важным. Настоятельно необходимо избавляться от подобного ощущения. Поступки людей не могут быть настолько важными, чтобы отвести на задний план единственную жизненно важную альтернативу: наши неизменные встречи с бесконечностью.

***
Любой путь – лишь один из миллиона возможных путей. Поэтому воин всегда должен помнить, что путь – это только путь; если он чувствует, что это ему не по душе, он должен оставить его любой ценой. Любой путь – это всего лишь путь, и ничто не помешает воину оставить его, если сделать это велит ему его сердце. Его решение должно быть свободно от страха и честолюбия. На любой путь нужно смотреть прямо и без колебаний. Воин испытывает его столько раз, сколько находит нужным. Затем он задает себе, и только самому себе, один вопрос: имеет ли этот путь сердце?

Все пути одинаковы: они ведут в никуда. Есть ли у этого пути сердце? Если есть, то это хороший путь; если нет, то от него никакого толку. Оба пути ведут в никуда, но у одного есть сердце, а у другого – нет. Один путь делает путешествие по нему радостным: сколько ни странствуешь – ты и твой путь нераздельны. Другой путь заставит тебя проклинать свою жизнь. Один путь дает тебе силы, другой – уничтожает тебя.

***

У человека есть четыре врага: это страх, ясность, сила и старость. Страх, ясность и сила могут быть побеждены, но не старость. Это самый жестокий враг, которого нельзя победить, можно лишь оттянуть свое поражение.

Другие не могут. Других немало:
Стараюсь, количеством восполняя,
Забыть твоё имя. Теряю баллы.
И каждое утро – не забываю.
Сжигая романтику сигаретой,
Ты молишься, мой шестирукий Шива
На то, что останешься под запретом.
И я тебя, выкурив, затушила.
Но ты не погас, ты влюблено тлеешь
На выбранном радиусе прощаний.
А я становлюсь откровенно злее,
Шутя с пламенеющими вещами.
Так было в начале. В конце. Так будет
Всегда. Эта правда скорбит в вопросе.
Открытая пачка убитых судеб
И мне никогда этот яд не бросить.

Ты доставался мне слишком просто. Слишком красиво. Почти мгновенно.
Наше умышленное уродство, дьяволом пущенное по венам,
невыносимо – финал озвучен. Я доиграла, а ты не начал.
Каждой любви выпадает случай – сделать вот так, и никак иначе.

Я доставалась тебе ночами. Скользкими трассами. Виражами.
Звуки тоски, что во мне звучали, целую вечность тебя держали.
Я доставалась. Ты был замечен в самой жестокой драматургии
нашей нелепой фатальной встречи. Ты изувечен, как все другие.

Ты изувечен. Ты мой до гроба. Титры, грозящие эпикризом,
пишут историю – это проба роли, в которой ты будешь признан
Мастером бреда, певцом абсурда, гением черного постоянства.
Я начинаю свой путь отсюда. Ты продолжаешь меня бояться.

Ты не кончаешься. Сны возвратны. Сны – превосходная степень счастья.
Компас, ведущий тебя обратно, вновь заставляет меня начаться
с этой последней, погибшей, пошлой. С этой попытки – пустить по кругу.
Ты достаешься мне. Слишком прошлый, чтобы поверить теперь друг другу.

И была она твоя, у тебя одна,
И была дороже хлеба, пьяней вина,
Не жена тебе, не милая, не сестра,
Просто кость твоя и суть твоего нутра.
Он пришел.
Его увидишь и чуешь: все.
Что ты будешь делать, когда она понесет
И родит – пшеничнее меда и молока?
Как ты будешь крестить дитя уголком платка,
Укрывать его собой с головы до пят,
Узнавать в нем этого,
лишнего,
не-себя?..

я заигралась на самой себе.
а с ней собой быть надо начеку, ей, этой мне, прописано леченье, ей ничего не стоит выдернуть чеку, не зная про её предназначенье, и дай ей волю и налей стакан – она наплачет комнатный фонтан.
ей просто быть и камнем, и водой, и пролететь под Триумфальной аркой, и, дабы не закончилось бедой, я у нее сестрою-санитаркой, лужу, паяю, глажу по плечам, привязываю к койке по ночам.
когда земля уходит из-под ног, не должная никак, ничем, ни скольким, и жизнь, усмешку пряча в уголок, идет, хрустя по собственным осколкам -
успеть, хотя бы не имея прав, поймать её за порванный рукав.

Душа запомнила начало, за это и стоит в углу. ты безвозвратно одичала в приятном обществе Балу.
совсем немного до простого, была цинична, стала – зла. Наташа, помнится, Ростова недолго в барышнях была.
в каком-то закоулке рая найдется маленький, но ад. уехать прочь, зажить в сарае.
а в нем опять хотеть назад.
и плакать на луну, и виться чуть пьяной строчкой по листам, купить билет. остановиться:
а собственно, зачем ты там?
там чудеса, там леший бродит, там вообще растят детей. и без любви ты нечто вроде
мешка из мяса и костей.
ты у себя одна – а значит, дыши, пока не надоест.
большие девочки не плачут, зажги хоть что-нибудь, что есть.

А что тут пишется – для тебя ли и о тебе ли, тебе ведь нет никакого дела, прости, ma cherie , с тобой невероятно в одной постели, с тобой невыносимо в одной душе. А что там будет из-за тебя ли и не с тобой ли – такая мелочь, буковка, тонкий штрих, я привыкаю, но это чертовски больно – носить тебя осколочным там, внутри. А здесь не место, знаешь, таким подранкам, законы стаи – глотку перегрызут, меня лишают воли, свобод и рангов, но я продолжаю держать тебя на весу. И что тут пишется – мается, крепким чаем так запивается, что до утра не спать, я все с тобой отчаянно получаю, чтоб все тебе - отчаянно – отдавать, а что там будет - там нас не будет рядом, невыносимо, невероятно, факт. Я привыкаю, просто мне больше надо времени, чтоб навсегда забывать слова, которые все – для тебя ли и о тебе ли… Сегодня я снайпер, завтра – твоя мишень. С тобой – невероятно в одной постели. С тобой – невыносимо в одной душе.