И катись бутылкой по автостраде,
Оглушенной, пластиковой, простой.
Посидели час, разошлись не глядя,
Никаких "останься" или "постой";
У меня ночной, пятьдесят шестой.
Подвези меня до вокзала, дядя,
Ты же едешь совсем пустой.
То, к чему труднее всего привыкнуть -
Я одна, как смертник или рыбак.
Я однее тех, кто лежит, застигнут
Холодом на улице: я слабак.
Я одней всех пьяниц и всех собак.
Ты умеешь так безнадежно хмыкнуть,
Что, похоже, дело мое табак.
Я бы не уходила. Я бы сидела, терла
Ободок стакана или кольцо
И глядела в шею, ключицу, горло,
Ворот майки - но не в лицо.
Вот бы разом выдохнуть эти сверла -
Сто одно проклятое сверлецо
С карандашный грифель, язык кинжала
(желобок на лезвии - как игла),
Чтобы я счастливая побежала,
Как он довезет меня до угла,
А не глухота, тошнота и мгла.
Страшно хочется, чтоб она тебя обожала,
Баловала и берегла.
И напомни мне, чтоб я больше не приезжала.
Чтобы я действительно не смогла.
Когда мое море стынет где-то в чужих руках, когда мои песни кому-то поются всуе, я делаю вид, что не знаю об этом и не понимаю, как рушится равновесие наших судеб. Я делаю вид, что все происходит само собой, появляется кто-то, кого мы не называем, и когда этот кто-то тебе причиняет боль, я начинаю быть воздухом между вами. Я умею не ревновать, я делю на три, на четыре делю – мне привычен процесс деленья. Но лучше всего я умею не говорить о том, что не имеет определений. Я умею не помнить моря, ушедшего в никуда, умею не видеть поезд, не слышать его колеса. Если ты решил, что готов это все отдать – отдавай спокойно и не задавай вопросов.
Потому что на каждый заданный твой вопрос у судьбы найдется пара моих ответов.
Не стоило думать, кому из нас с кем спалось. Пока ты не спросил об этом.
На забытых не злятся. И я на тебя не злюсь -
Слишком сильное чувство, вменяя его в вину,
Я прощала твой город и свой внутривенный блюз,
Представляя, как все твои пьесы пойдут ко дну.
От чистейшего света. До траурной темноты.
От испорченной крови. До избранных богом слов.
Я умела хотеть, так, как должен хотеть был ты,
Подчинив себе слово, как главное ремесло:
Сочиняя предлоги и поводы. «Нет» и «Да».
Выбирая героев, как острую сталь ножа,
Я сумела оставить убитыми города,
Для того, чтобы не было шанса туда бежать.
Ни один из тысяч вопросов еще тогда не стоял остро.
Пока все вокруг нам казалось только игрой.
Ты посыпал пыльцой мои ноги и забрал на остров.
Там жили мы в дупле баобаба. Было нас двое.
Кроме большого белого лабра ...
Помнишь, о чем я?
Я сшила тебе одеяло из листьев колы.
Мы принимали небесную вату и жевали хвою.
Ты просил меня не закрывать окно. Никогда.
Ты просил меня не прикрывать лицо рукой.
Не носить ни грим, ни шоры ...
Помнишь, о чем я?
И ничего/ничего/ничего ... Незримое творение.
Просто надо закрыть глаза - и мы - герои.
Там, на острове, все было просто, и все было ветром.
И твой отец не пил, не была моя мать злой.
Все из Любви, в том свете ...
Помнишь, о чем я?
А теперь ты пришел и увидел старые глаза.
По полочкам жизнь и юбку со строгим кроем.
Ты спрашиваешь: «Ну кто тебе, дорогая, так сглазил?"
Ты смеешься. Даешь мне вискарь, забираешь Моэма.
Я уже выросла. И не хочу ...
Понимаешь, о чем я?
Из чего состоит это все? Из звуков - телефонных звонков да случайных песен. Кроме звуков нет признаков, что друг другу мы важны, что я тебе интересен, что во мне, закутана в децибелы, спит такая тишь, от которой страшно. Si vis pacem, девочка, para bellum. Потому что я выключу звук однажды. И тогда, обрушившись свежим снегом, погрузив в молчание, словно в Лету, отделив от голоса человека, тишина моя призовет к ответу. Окружит, обнажит и обезоружит, бросит нас, бессловесных, - попробуй выжить.
И тогда ты узнаешь, что звук не нужен… звук не нужен, девочка… тише…
Тише.
Ну, давай, ударь меня, что ты медлишь? У тебя от ярости скулы сводит. Парки бросили нить, распускают петли – нынче теплые шарфы не по погоде. Нынче легче все, невесомей, проще – нежный шелк, атлас, кружева на коже, нынче все на запах, на вкус, на ощупь, так что будь, пожалуйста, осторожен. Не копи обид, не ищи причины и не слушай шепота за плечами.
Подойди, ударь меня, будь мужчиной.
Может быть, тогда тебе полегчает.
Сколько вас, решающих, как мне жить,
что мне делать, кому присягать на верность?
Быть своей, оставаясь среди чужих,
стало делом слишком обыкновенным.
Нынче город сумрачен и зловещ,
накрывает всех нас тяжелой дланью.
Я срублю себе дом с трубой
У созвездий всех на виду,
Погрущу вечерок-другой
И зверёныша заведу.
Буду чистить ему ворсу,
Пересчитывать волоски.
Я от смерти его спасу,
Он от смертной меня тоски.
А когда к нам войдут с огнём,
Волоча за плечами тьму,
Мы лишь морды к земле пригнём
И рванём поперёк всему,
Мимо ржавых крестов и звезд,
Прямиком за Полярный Круг…
До чего же он будет прост,
Мой неистово нежный друг!
Даже в самой сплошной ночи,
Где ни зги и мороз до ста,
Он не взвоет мне: «Замолчи!»
И чужим не подаст хвоста.
Так и будем друг друга греть,
Перешептываться сквозь снег:
Я — и сам уже зверь на треть,
Он — без четверти человек. [700x525]
Обостренное чувство прекрасного Bruno Aveillan19-12-2012 13:44
Bruno Aveillan (Бруно Авейан) делает вместо рекламных роликов маленькие чувственные и невероятно красивые арт-события. Его ролики отличают утонченность и кинематографичность. В них всегда очень много воды и воздуха, все плывет, парит и пробуждает в зрителях мечты.
Он родился в Тулузе, где закончил Ecole Supérieur des Beaux Arts, устроился работать арт-директором в рекламное агентство, но хотел снимать сам. И в 1995 году присоединился к парижскому Quad Productions в качестве молодого режиссера.
Уже в 1998 году Авейан прославился, сняв ролики «La Foule» для Perrier и «XS» для Paco Rabanne. Если добавить к сказанным выше особенностям Бруно как режиссера его чувство кадра, умение передавать страсть картинкой и внимание к деталям, то нет ничего удивительного в том, что его очень любят luxury-бренды. Помимо уже означенных Perrier и Paco Rabanne, в его портфолио работы для Louis Vuitton, Bailey’s, Lacoste, Guerlain и ряда других брендов.
В 1999 году Бруно сотрудничал с Ларсом фон Триером и Роланом Йоффе над рекламной сагой SNP, а в 2001 вместе с Мартином Скорсезе, Вонгом Кар-Ваем и Оливером Стоуном над серией роликов для французского Orange.
Среди его последних работ первый в истории бренда ролик «Путешествие» для Louis Vuitton и ролик «Robot Skin» для Philips.
Мое солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.
Почву выбили из-под ног -- так учись летать.
Журавля подстрелили, синичку выдернули из рук,
И саднит под ребром, и некому залатать.
Жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный обнажив.
Рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать.
Пока финка жгла между ребер, еще был жив,
А теперь извлекли, и вынужден остывать.
Мое солнце, Бог не садист, не Его это гнев и гнет,
Только -- обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим,
А Он смотрит и выжидает, сидит и мнет
Переносицу указательным и большим;
Срок приходит, нас вынимают на Божий свет, обдувают прах,
Обдают ледяным, как небытием; кричи
И брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх.
Это ты остываешь после Его печи.
Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный идиот,
Словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле.
Мое солнце, Москва гудит, караван идет,
Происходит пятница на земле,
Эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула тяжело,
Полежи в мокрой гальке, тину отри со щек.
Это кажется, что все мерзло и нежило,
Просто жизнь даже толком не началась еще.
Слушай, нет, со мной тебе делать нечего13-12-2012 13:49
Слушай, нет, со мной тебе делать нечего.
От меня ни добра, ни толку, ни просто ужина –
Я всегда несдержанна, заторможенна и простужена.
Я всегда поступаю скучно и опрометчиво.
Не хочу ни лести давно, ни жалости,
Ни мужчин с вином, ни подруг с проблемами.
Я воздам тебе и романами, и поэмами,
Только не губи себя – уходи, пожалуйста.
Понимаешь, нет времени ныть, заставать врасплох
самого себя, распластанного без сил.
Это последний фильм, так сними его, чтобы Бог
за секунду до титров вышел в небо и закурил
Тот, кто пишет нас, заранее все простил.05-12-2012 11:59
Кто нас пишет, кто нас сводит, из разных стран собирая, как четки, нанизывая на нить? Я слежу за тобой, смотрю, как твоя игра заставляет меня волноваться и говорить. Я почти разучилась, я же привыкла тут обитать в молчании, в шелковой тишине. Но твой голос я почуяла за версту, потому что этот голос идет ко мне. Ты не будешь мне ни матерью, ни женой, ни подругой - слово за слово, поболтать. Просто сердце наше будет обнажено, наше общее сердце, гулкая темнота. Просто кожа наша будет обожжена, наша общая кожа – жаром звериных шкур мы друг друга будем нежить и пожирать , и сжимать пружиной, силу отдав прыжку. Звери, звери, звери дикие, кровь за кровь, мы вживаемся друг в друга, глаза в глаза… Мои тексты скоро станут твоей игрой. Мне тебе придется многое рассказать.
Мне тебе придется многое принести – как добычу гордо бросить к твоим ногам.
а что меня нежит, то меня и изгложет.
что нянчит, то и прикончит; величина
совпала: мы спали в позе влюбленных ложек,
мир был с нами дружен, радужен и несложен.
а нынче пристыжен, выстужен; ты низложен
а я и вовсе отлучена.
а сколько мы звучны, столько мы и увечны.
и раны поют в нас голосом человечьим
и голосом волчьим; а за тобой братва
донашивает твоих женщин, твои словечки,
а у меня на тебя отобраны все кавычки,
все авторские права.
а где в тебе чувство, там за него и месть-то.
давай, как кругом рассеется сизый дым,
мы встретимся в центре где-нибудь, посидим.
на мне от тебя не будет живого места,
а ты, как всегда, окажешься невредим.
ничего страшнее тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится30-11-2012 18:50
я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
"я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, -
так вот ты ему не хозяин.
бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и - дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -
покажи им, что может быть по-другому.
помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится".