Рассуди нас, небо, не оставь врагами, мне о нём так сложно просто говорить…Я с его глазами, голосом, руками первый раз на свете научилась жить…Ты не дай нам, небо, я прошу так просто потерять друг друга в этот сложный миг, ведь на все вопросы мне ответом голос - тот, что прямо в сердце мне давно проник... Не суди меня с высоты полётов птиц, что не боятся вдруг сорваться вниз, я летать умела, но своих тех взлётов, знаешь, я не буду, повторять на бис….

Сегодня день, когда я бьюсь, грызу кулак, и перечитываю этот текст пятый раз подряд.


Утопи меня, говорит Муму.
Что ты так дергаешься по нему
Раньше не дергалась, верно, Герасим?
Уходя в нетварную тьму
По довольно хуевой ростовской трассе

Говори ему «да»
Побудь вдвоем
Мы здесь любые кандалы перекуем
А провода
Зажмем в зубах, перегрызем и перекусим

Есть простые схемы, и мы в плену
Говори тпру говори ну
Уходя ко дну
Я никогда тебя не прокляну.
Отчего тебя так колбасит?

У него по четыре козыря на каре
Он найдет собеседника в каждой дыре
Социального активиста в еврокюре
Падре и отче
Он найдет собутыльника в первом купе
Да и в плацкарте гоголем королем
Скажут ему: нальем
Если дело к ночи

У него по две блондинки за каждым плечом
Может Владимировичем, может Ильичeм
У него по мобиле и калашу в шести руках как у Шивы
Чтобы любили
Но мой ангел он без тебя ничто
Млечный столбик астральной пыли

Так люби его дорогая пока мы живы


(с) Е. Фанайлова

Странносмешанные чувства возникают когда слушаю эту песню.. к горлу подступает ком, в глазах стынут слезы... а на лице блаженная улыбка...
Спасибо БГ

Последний дождь - уже почти не дождь;
Смотри, как просто в нем найти покой.
И если верить в то, что завтра будет новый день,
Тогда совсем легко..

Ах, только б не кончалась эта ночь;
Мне кажется, мой дом уже не дом.
Смотри, как им светло - они играют в жизнь свою
На стенке за стеклом.

Мне кажется, я узнаю себя
В том мальчике, читающем стихи;
Он стрелки сжал рукой, чтоб не кончалась эта ночь,
И кровь течет с руки.

Но кажется, что это лишь игра
С той стороны зеркального стекла;
А здесь рассвет, но мы не потеряли ничего:
Сегодня тот же день, что был вчера.

/ему/

Я глотаю вяжущую утреннюю пустоту
вместе с едкой сыростью
туманного утра.

утренняя темнота
поглощает
весенний холод. узнает меня:
по рукам - пахнущим кофе
по глазам - что устали от тысячи букв
по телу - желающему весны
и по неудержимому желанию
написать пальцем
по этой темноте
слово \"люблю\"

чтобы ветер подхватил его
и понес высоко в небо
туда
где рождается
первый луч солнца
.....................................
и рука замирает в воздухе...
.....................................
я пойду
пить эту пустоту
большими глотками
и ...
улыбнусь.
почему?

просто я знаю
что сегодня
ты будешь восторженно рассказывать
как первый утренний луч солнца
тебя разбудил
нежно
тепло
неожиданно...

Было и стало)))

1.
[700x525]

2.
[700x525]

3.
[700x525]

Проснувшись, меня накрывает волна мыслей ... Если бы в руку могли врасти новые линии; если бы бегство от памяти было возможным; если бы слова "начало" и "конец" были однокоренными - то, кто его знает, может, и у нас все могло бы сложиться иначе.


"Ты больше не занимаешься ОСами?", - спросил как то ты без капли понимания. Ничего удивительного: это ведь не тебе почти каждую ночь снятся тени отрывающееся от тел, летящие, гонимые ветром в неизвестном направлении, это же не ты ясно видишь перед собой души, лежащие у дороги разбитыми арбузами, это же не на тебя с той стороны сна смотрят глаза, просят прощения, как нищие вымаливают милостыню на улице ..


Проснувшись, становится жутко и холодно. Почему-то от одинокого фонаря на улице, проливающего свет на мои объятия с темнотой, становится теплее, чем от твоего редкого присутствия. Стрелка часов, переступает черту вчерашнего, толкает меня в водоворот повседневности: из сна в реальность. И я не знаю что хуже ...

[470x534]
Прекрасные бабочки крылья…
тРепещет ванильная нежность…
прОзрачная страсти мантилья…
накИнутая на безбрежность…
в роСкошном изысканном платье…
из барХата нежных соцветий…
загаданО богом на счастье…
побег - Драгоценность столетий…
арома пьЯнящего шлейфы…
слова восхиЩения цветом...
объект обожАния эльфов…
энергия вечнаЯ света…
Осколки искрящихся радуг…
сТремленье избавить от грусти…
Богиня цветочного сада…
вОлшебность и кружевность чувства…
заГадочна, вечно желанна,
крАсива и так многогранна…

в Индии со мной произошло то, что у нормальных людей называется уверовать - впервые что-то прояснилось насчет смерти, Бога, структуры, равновесия и справедливости, стало стыдно за очень многие свои слова, отпало большое количество вопросов, и теперь я окончательный фаталист, пантеист и средоточие омерзительного жизнелюбия; потому что если ты не видишь хорошего, это не значит, что мир протух, это просто значит, что у тебя хуево с оптикой, и более ничего; с миром все в порядке было, есть и будет после нас, и мы при всем нашем желании не сможем его сломать.

С тех пор, как тебя размажет твоим персональным просветлением, ты станешь мал, необязателен и счастлив; ты перестанешь так фанатично копить вещи, трястись над шкуркой и дорожить чужим мнением (это все буквально произойдет: тебе перестанет быть так интересно покупать, как раньше, ты станешь гораздо легче переносить физическую боль и больше никогда не полезешь ни в какой гугл или блогс.яндекс смотреть, в какой еще их личный ад люди вписывают твою фамилию); такие вещи, как смерть и червяки под землей, перестанут тебя пугать, такие люди, как предатели, перестанут населять твою башку, и гораздо важнее того, сколько человек зарабатывает и на каких каналах торгует лицом, станет - хорошо ли он смеется, дружен ли с самим собой и в курсе ли всего того, что теперь знаешь ты. Свои вычисляются молниеносно, необходимость в остальных отпадает довольно скоро.

Ты окажешься кусочком цветной слюды в мозаике такого масштаба, что тебе очень неловко будет за все солипсистские выпады юности; такие детские болезни, как ревновать, переубеждать каждого встречного и обижаться на невнимание тебя, слава богу, оставят; религии окажутся просто тем или иным сортом конвенции между людьми, некоторой формой регулирования социума, довольно эффективной, к слову; новости в пересказах мамы начнут смешить, как предсказания о конце света в 1656 году; тебе будет немножко неуютно от того, что ты не можешь всерьез разделить ничьих опасений и тревог, временами будет отчётливо пахнуть тем эпизодом в "Матрице", когда материя распадается на столбцы зеленых нулей и единиц, все просто закономерности и циклы, ничего нового; но в целом, станет куда проще и куда труднее одновременно: раньше ты, например, знал, что можно выйти в окно и все это прекратить в одну секунду; теперь ты знаешь, что ничего прекратить нельзя.

О чем мы, впрочем? О том, что влюбляться - очень заземляет; отыскивается контактик, которым вся эта громадная махина мироздания к тебе присоединяется. Когда нет такого контакта, чувствуешь себя как космонавт, оторвавшийся от корабля в открытом космосе: красиво, но, сука, холодно.

Холодно, да.

Я прихожу к А. в дом и чувствую, что я старый хищник, который подошел к самому жилью и глядит на хозяина, вышедшего из дому с ружьем, сидит и смотрит, из темноты, посверкивая фосфоресцирующими зрачками. У меня разодрано ухо, длинная кровоточащая рана на брюхе, лапа с глубоким тройным шрамом от капкана и проплешины в густой шерсти от расчесанных укусов. При этом я смотрю прямо, не мигая. Я бы улыбался, если бы умел. Хозяин кладет ружье.

- Кто ты сегодня? - спрашивает А.

- Я волк, - говорю я.

- Какой ты волк? - спрашивает А.

- Я очень сильный и смелый волк, - отвечаю.

А. улыбается.

- Как прошло твое лето, волк? Мы давно не виделись.

- Оно прекрасно прошло. Я ел, спал, играл, дрался и бегал.

- А это что у тебя? - хмурится А., пытаясь дотронуться до раны на животе.

Я дёргаюсь, отскакиваю от него и отвечаю нарочито весело:

- Это? Это фигня. Распорол об острую ветку.

- Больно было?

- Неа.

- Совсем?

- Ну немножко.

- Что ты чувствуешь теперь, когда думаешь про эту ветку?

- Что я ей благодарен.

А. опускает голову и тяжело вздыхает.

- И всё?

- Да. Она научила меня быть поосмотрительнее.

- А это что? - спрашивает А., косясь на ухо, но не дотрагиваясь, чтобы не пугать.

- Подрался с дикой собакой.

- Как тебе теперь с драным ухом?

- А что, по-моему, круто выглядит. Нет?

- Да уж. Ты знал эту собаку?

- Да. Мы были когда-то в одной стае.

- А теперь?

- А теперь я сам себе стая.

А. смотрит себе на руки и какое-то время подбирает слова.

- Солнце, но ведь ты девочка, а не волк.

- Нет.

- Но ведь ты, наверное, любила этот лес, и тебе больно, что он так с тобой обошелся.

- Мне плевать.

- Ты ведь была счастлива в этой стае, и жалеешь, что туда нельзя вернуться.

- Нисколько.

И тут я чувствую, что слезы стоят у меня в горле, но плакать я не могу, потому что я все-таки взрослый хитрый волк, а не тряпка.

А. мой психотерапевт.

- Ты же понимаешь, что до тех пор, пока ты не признаешь, что ты девочка, и ты устала, и тебе нужно плакать и ошибаться, ты будешь для всех волком, будешь одиночкой, будешь пугать деревенских и прятаться от людей с дрекольем. Ты понимаешь это?

- Да. Но плакать и ошибаться - это для слабаков.

- Что с твоей лапой?

- Попал в капкан и просидел там два дня. Думал, сдохну.

- Звал на помощь?

- Выл. Никто не пришел.

- Кто тебя вытащил?

- Сам.

- Но ведь ты хотел, чтобы пришли? Кто должен был прийти?

- Друг.

- Почему не пришёл?

- Пришёл. Смеялся. Сыпал землю в глаза.

- Хотел мстить ему, когда вылез?

- Нет, пусть живёт. Так ему страшней.

- Слишком любил его?

И тут я начинаю реветь, хоть это и для слабаков.

Специально для девочки у А. есть подушка, кружка кофе, салфетки от слёз, тёплый медленный голос и термины. К волку А. выходит в кирзачах, брезентовой куртке, дубленый, с выгоревшими на солнце бровями и показывает, что он без оружия.

Когда я уезжаю от А., первые пять станций по синей ветке я еще девочка, у меня слёзы в горле, три года сильной любви без итога и ни одного защитника в радиусе пятисот километров. Потом я потихоньку снова волк, узкие зрачки, и мне хочется только есть, бегать и ненавидеть, ненавидеть и ничего не ждать.

Эмили вернулась живой с любви, теперь
Мы по пятницам с нею пьём.
Она лжёт, что стоило столько вытерпеть,
Чтоб такой ощущать подъём.
Вся набита плачем сухим, как вытертый
Чемодан - неродным тряпьём.

Эмили вернулась в своё убежище,
В нарочитый больной уют.
На работе, где унижали - где ж ещё -
Снова ценят и признают.
Ей всё снится, как их насильно, режуще
Разлучают.
Пусть лучше бьют.

Эмили прямая, как будто выбили
Позвонки - и ввернули ось.
Эмили считает долги и прибыли
И вовсю повышает спрос.
Так бывает, когда сообщат о гибели,
Но никак не доставят слёз.

[403x403]
индия-2013: минус пять кг, плюс шестнадцать текстов, полтора месяца без алкоголя, мяса, косметики и фейсбука и - випассана как самый мощный, без преувеличения, духовный опыт за всю жизнь. очень постараюсь всё это сберечь на подольше; если вам кто-то будет говорить, что с людьми не происходит трансформаций и из безнадёжных состояний не существует выхода, не верьте, обнимите, пожалейте и скажите "это ты просто не пытался".

тоска по тебе, как скрипка, вступает с высокой ноты,
обходит, как нежилые комнаты, в сердце полости и темноты,
за годы из наваждения, распадаясь на элементы,
став чистой мелодией из классической киноленты

давай когда-нибудь говорить, не словами, иначе, выше,
о том, как у нас, безруких, нелепо и нежно вышло,
как паника обожания нарастает от встречи к встрече,
не оставляя воздуха даже речи

выберем рассветное небо, оттенком как глаз у хаски,
лучше не в этом теле, не в этой сказке,
целовать в надбровья и благодарить бесслёзно
за то, что всё до сих пор так дорого и так поздно

спасибо, спасибо, я знала ещё вначале,
что уже ни к кому не будет такой печали,
такой немоты, усталости и улыбки,
такой ослепительной музыки, начинающейся со скрипки

пронзающей, если снишься, лучом ледяного света,
особенно в индии, где всё вообще про это -
ничто не твоё, ничто не твоё, ни ада,
ни рая нет вне тебя самого, отпусти, не надо

голова полна детского неба, розовеющего едва.
наблюдаешь, как боль, утратив свои права,
вынимается прочь из тела, словно из тесного рукава.

хорошо через сто лет вернуться домой с войны,
обнаружить, что море слушается луны, травы зелены,
и что как ты ни бился с миром, всё устояло,
кроме разве что сердца матери,
выцветшего от страха до белизны

13 февраля 2013 года, Мумбай, Dhamma Pattana Meditation Centre

за моей кромешной, титановой, ледяной обидой на мир
происходили монастыри и скалы, тонкий хлопок и кашемир,
водопады с радугой в мелких брызгах, и вкус бирьяни,
и в лепёшке теста горячий сыр

белое, как таджмахальский мрамор, и чёрное, как каджал,
месяц как заточенная монета, что режет бархат со звёздами, кошачий коготь или кинжал,
сумерки, напоенные улуном, земля, трепещущая от зноя,
везде, куда бы ни приезжал

запах тёртой кожи, прохлада кёрда, слюда и медь,
отзвук дальнего пения, невозвратимый впредь,
и мои насмешливые сокамерники и братья,
уже начинающие стареть

как я умудрялась глядеть сквозь это и продолжать сидеть взаперти,
вместо того, чтобы просто выбраться и уйти
и стать только тем, что ветер исследует как преграду,
лёгкими ладонями, по пути

сколько нужно труда, аскезы, чтобы опять понимать язык
отраженья, касанья, папайи, пепла и бирюзы -
мира свежезаваренного, как наутро
после долгой болезни,
стихотворенья
или грозы

14 февраля 2013 года, Мумбай, Dhamma Pattana Meditation Centre

Ты меня достаёшь козырем из рукава
и на стол кладёшь. Вычеркнуть и забывать,
пока ветер сдувает шарф, принимается вышивать
на стекле, словно руны, символы и слова...
Время года - "кто кому врал".

Время года - устать.
Мои плечи всё те же, что ты целовал,
но забыл и не вспомнил. Зима острова
разметала по прошлому, сотнями ватт
тишины оглушила. Из рукава
ты меня достаёшь -
выиграть и встать.

(Я сейчас дорисую - пустой коридор,
выдох публики, шаг твой и гладкие стены.
Твой уход замыкает все звенья системы,
пока ветер на стёклах рисует узор.
Здесь - налево. Ступенька.
Забудь и стирай.

Это просто февраль...)

Время года - февраль.

[700x525]

даже если бы знала, что чувства чреваты болью,
даже если бы - мимо, навстречу, и пусть, играя..
я бы вскрыла свободу, чтобы вновь заболеть Тобою,
потому что безумие наше подобно раю.

потому что слова - это мысли, Ты их читаешь,
пробегая глазами поверх и скользишь по строкам.
говорю, что скучаю, что мне Тебя не хватает:
без Тебя крайне странно и дьявольски одиноко.

никотиновый вечер. плохая попытка - выжить.
прижимаюсь к каким-то рукам, как укор к измене.
это глупая шутка.. Ты ближе, Ты ближе, ближе!
ближе всех, кто Тебя даже мысленно не заменит

В свои почти 40 я вдруг обнаружила, что совершенно не умею быть счастливой. Потому как нет никаких лекарств, ни рецепта того, чтобы мне было хорошо. Я не о вспышке, когда возникает что-то вроде светлой иллюзии, от которой становится очень радостно. Нет. Имею в виду более или менее устойчивое, длительное ощущение. Это как купаться в полный штиль, лежать на спине, находясь в уравновешенном состоянии. И тебя совсем не касается то, куда унесет твое тело неизвестное течение во время свободного плавания. Мне кажется, что такое положение очень близко к настоящему счастью. Ты плывешь и просто радуешься тому , что дарит тебе судьба.

Сейчас амплитуда моих внутренних психических колебаний от черной депрессии до светлого покоя слишком ощутима. Собственный жизненный опыт в моем случае совсем недейственный. Я чувствую, как с каждым годом, недоразумения между мной и окружающим меня миром растет. А дальше? Пропасть. Тупик. Я неоднократно разрушала почти все вокруг себя, когда уже совсем не знала что со всем тем сделать. Но сейчас я не уверена, что это всегда было хоть кому-то полезно. И в первую очередь мне.

Порой, когда так происходит, думаю- расслабся, ты не безнадежно больной псих, ведь перманентно ищешь те вещи, которые вызывают позитив, но почти каждый раз попадаешь в одну и ту же ловушку. Собственную ловушку. Человек обречен на свободу, так сказал известный француз Жан-Поль. Возможно он видел больше сквозь стекло своих волшебных экзистенциальных очков. Я не имею очков и все философские концепции отскакивают от меня, как горох от стенки ...

Сегодня вечером перед сном я почитаю Антона Чехова или, возможно, Жорж Санд, а ночью мне приснится кто-то, кого я случайно обидела, не дала любви, отвернулась ... Я проснусь, посижу немного на кровати в темноте и пойду на кухню курить. И свет я включать не буду, потому что тьма внутри меня все равно сильнее света любого фонаря.