Варя рисует марево, зарево заоконное, озеро, грозы, зеркало темной воды у пристани. Варя уже не мамина - дикая, потаённая, странница чужеземная, искорка серебристая. Варя идёт на улицу, лес открывает двери ей, древняя сила ведает, но до поры не скажется. Мама не налюбуется, не верит глазам, но верует, Варя играет с ведьмами в тайны свои бумажные. Ведьмы ей красят волосы темным закатным золотом, в озере духи водные пальцев ее касаются, лес говорит с ней голосом - шелестом, свистом, совами, ночи ее свободные становятся предсказанием.
Варя рисует верное, вечное, невозможное, мама любовь баюкает под городскими крышами. Дочь открывает первое - нежное, осторожное.
Женщину будит юную.
Солнце встречает рыжее.

...И вот что я думаю: купите себе то, что душа просит. Даже если денег очень мало. Займите немножко, перекрутитесь, отложите покупку обоев или садового инвентаря. Или унитаза. Или еще чего-то важного. Некоторые покупки могут спасти жизнь и изменить судьбу, хотя без них вполне можно обойтись – без туфель с бантами. А вы всё равно купите. И что-то хорошее произойдет. И жить захочется. И танцевать под патефон. И познакомитесь с кем-нибудь интересным. А потом правнучке расскажете про туфли. В девяносто лет. Улыбаясь…

Я хотел бы помочь, только я не бог, богу некогда, он намотал клубок из ошибок, страхов, беды, вины, из сомнений и ран твоих нутряных, богу некогда, он тебе вяжет шарф, хочет петли накидывать, чуть дыша, хочет спицей о спицу стучать в тиши, никуда до осени не спешить. Я к его окну прижимаюсь лбом, я сегодня умею украсть клубок, пока Отче спит и не тянет нить, я могу клубок для тебя добыть. Пусть он катится в лес, в золотую мглу, ищет озера солнечную юлу, крутит вихри хвойные над водой, пусть заставит вспомнить, что было до. Может быть, на сказочном берегу ты поймёшь, как я тебя берегу, вспомнишь, как смеяться, лететь, дышать. Согревайся, счастливым не нужен шарф.
Я хотел бы помочь, только я не бог. Он связал клубок, я украл клубок, и тянулось время великих бед, чтобы нить тебя привела к тебе.
Так сиди на мостках, прославляя день, и болтай ногами в святой воде, обретай себя, не смотри назад.

Бог смеётся, он тоже устал вязать.

Что там сейчас? Потоп? Неурожай? Возьми билет и просто приезжай - смеяться, плыть: Нева невероятна, на теплоходах пледы и вино, и если мы не виделись давно, то стоит в это лето бросить якорь. Есть день луны, и есть условный срок курсивом оказаться между строк, стать лилией, жар-птицей, амулетом, смешать все карты, выйти за поля, воспользоваться правом позволять себя другу другу, обходя запреты. Есть мессы, бесы, только нас, босых, крылатых духов взлетной полосы, полночных странниц, ангелов бумажных не отпускали стражники к реке и память на коротком поводке пытали тем, что, в сущности, неважно.
Есть тысяча причин, и мы молчим, и знаем честь, и не храним ключи от душ /но помним: были дубликаты/.
Который час, мой свет, который час? Я начинаю по тебе скучать настойчиво. Скажи, с чего начать?
С того, на чем закончили когда-то.

Я без тебя - наполовину я,
Наполовину пуст мой мир, что был недавно полон,
Где за строкой случалась вновь строка.
Стал без тебя никак не зарифмован.

Ты без меня - наполовину ты.
Обрывками, осколками, в обиде.
Предав герою все мои черты,
Оборвала рассказ на половине книги.

Так в полумере всё идёт путём,
Что обесцвечен и едва удачлив.

Так каждый в одиночестве своём
Окажется наполовину счастлив.

они любили и ненавидели.. иногда по-одиночку, иногда вместе. Но они прекрасны!! прости, милый Будапешт, но я Вену люблю больше))))))))
[700x700]

1.
[700x700]

2.
[316x239]

3.
[525x700]

4.
[700x525]

5.
[525x700]

6.
[700x525]

Теперь до осени каких-то пару дней,
И лето сыграно, как пуля в преферансе.
Я обожаю свежесть сентябрей,
С дождями наблюдать за сменой станций.
Надежд не оправдавшийся сезон,
Где не моглось, но чересчур хотелось,
Где не запрыгнул в керченский вагон,
И не жилось в жару, а, стало быть, не пелось.
Другое дело, замерзая, открывать
Глаза под тонким одеялом слишком рано,
Невнятное спросонья бормотать:
Почти сентябрь – Где моя пижама?!
Другое дело в кожанке гулять,
И то ли с паром изо рта, а то ли - дымкой,
Кого-то не серчая подождать,
Допустим, в парке кое-с-кем в обнимку.

Теперь до осени каких то пару дней,
И жаль мне августа последние мгновения,
Я обожаю свежесть сентябрей,
Как новой жизни ветер пробуждения.

иногда бывает так, что кто то на тебя злится, и бьет посуду... сегодня разбита любимая чашка утром... и хрустальный графин--------- с виски- вечером. чашку такую же купила. графина такого нет- он достался от родителей.. расстроена.

Мне остро - это все, что я могу сказать тебе с обратной стороны луны, дорожной карты, тишины, в которой я на этом берегу стою, фотографируя туман, его интерпретируя легко в юдоль, сиротство, в дым и молоко - ежевечерний мой самообман. Мне пусто, как и следовало ждать - желали, было, продолжает быть, они живут, налаживают быт, а я все жду, но ты предупреждал. Мне горько, если это говорят о тех, кто связан - узами, узлом, о тех, кто усложняет все назло, кто делает тяжелым звукоряд. Не подниму - сонорные трещат, шипящие так держатся земли, что если бы пришли и помогли, пожалуй, я не стала б запрещать. Но правда в том, что дождь, среда, огни промокших трасс, грассируя, твердят - здесь нет тебя который день подряд, считай со мной: один, одна, одни. Отныне продолжается - и впредь, мне остро, пусто, горько, черт бы с ним, но вот туман, и звуки, и огни…
И ничего уже не разглядеть.
Считай со мной: один, одна, одни

терпи, любовь моя. У одиночества тоже бывает предел. Имя ему - смерть.(с)

Из письма Марии Каллас к Аристотелю Онасису

И в каждом сне, крадущемся из тени,
И в каждой сцене, сыгранной на бис,
Я слышу эхо наших преступлений,
Я вижу нас, стоящих на коленях
У края пропасти, а может быть, любви.
Бумага стерпит то, что звук не вынес,
И жизнь своё возьмёт, но не отдаст.
Стоят деревья - псы сторожевые -
И дом стоит, и тучи дождевые,
И наш залив, и горная гряда.
От каждой узнаваемой детали
Бросает в дрожь - так стоит ли смотреть?
И не таких, случалось, предавали,
Мы на суде раскаемся едва ли,
Страшнее прочитать, чем умереть.
Порви конверт, Онассис, я боролась
За право петь, но песни не нужны.
Ты будешь слышать мой пропавший голос,
Ты будешь слышать мой пропавший голос,
Ты будешь слышать мой пропавший голос,
Покуда не умрешь от тишины.

ах.. оказалось перед доминиканой будет швардцвальдский торт, потом, венская опера. вечно ты командуешь. и на доминикану ты не летишь-занят.ну хоть немного ...

Перекрёстки, заборы и здания,
Тяжба совести и вдохновения.
Я теряю остатки сознания,
Когда вижу твои сообщения.

Проведи по своим меня улицам,
Окажись для меня целым городом.
Даже если такого не сбудется,
Даже если скучаешь о прожитом.

В этой книге финал не предвидится,
Кем-то были страницы растерзаны.
Обязательно как-нибудь свидимся
В тех годах, между главами первыми.

Пятый год без имён и названия,
Наверху колеса обозрения.

Я теряю остатки сознания,
Когда вижу твои сообщения.

сегодня снился странный сон. Сажусь в машину- а там- три педали)))))))) я в ужасе- как так могло случиться))

еще немного и доминикана.устала. пора .

Є така категорія дивних людей в країні, яких я називаю "Нада встрєтіцца".

Воно тобі звоне з утра до ночі, пише смс-ки якісь тривожні і загадочні, кидає листи на пошту... "Нада встретіцца-нада встрєтіцца-нада встрєтіцца!.."

І от ти нарешті, уставший од борьби з ним і сам вже встривожений, приходиш на ту "встрєчу", а там - абсолютно ніхуя не відбувається!.. В смислі, - вобше нічого!!!

- Ну чьо ти? Как ти? Што ти?

- А що ж ти хотів вобше?

- Да так просто, встрєтіцца хотів... Пабалтать.. Как там, чьо там...

Це якась, блядь, болєзнь, думаю...

Лічно я вобще встрєтіцца ні з ким ніколи не бажаю, як правило... То, мабуть, якась інша крайность, ну мені наравицця й так

Рассказать тебе, что мы делали этим летом?
В безмятежное прошлое взять обратный билет.
Вот бы просто валяться в траве и думать об этом,
Но нет.

И когда меня мелким поедом выгрызает,
Если я веду себя как трусливый псих,
Будь со мной неудобнее всех, кого я знаю.
Будь
значительно
убедительно
хуже
их.

без перерывов на слабость и перекур
распутывать хаос по нитке, по проводку,
угольным фильтром цедить песок и шлак.
кто смог бы – так?

вот отчетливо замедляет бег
то, что тревожит, свербит и снится.
да, я много думаю о тебе,
но никто здесь этого не боится.

на пути, где лишь фантазии и мечты
однозначно ясно, что ждёт в конце.
одиночество
больше
не видит
меня
в прицел.
и не ты заслоняешь его,
не ты.

а еще скажу: двое сели поговорить.
их слова – большие мыльные пузыри,
не секут, такие глупые, не секут,
что они – два сгустка белого одиночества,
и неважно, чего им хочется и не хочется.

чтоб быть круче, ей нужно просто сосредоточиться -
дело двух секунд.