Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.
Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.
Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.
Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.
Что потратила - пропало, что дала другим - осталось. Прохожий, будь милосерден!
Что же я могу сказать тебе, достопочтенный? Разве то, что ты слишком много ищешь; из-за чрезмерного искания ты не успеваешь находить.
Свободный человек никогда не думает о побеге.
Те, кто сеет смерть, никогда ничего о ней не знают.
И вот они её вскрыли, и залезли ей внутрь, и повытаскивали из неё то да сё, и сказали "Ага!" и "Ого!", и покивали глубокомысленно - а тайна так и осталась тайной.
- Нужно помещать себя в опасную или довольно-таки безнадёжную ситуацию, - сказал Вольф. - Это замечательно - при условии, правда, что делается это чуть-чуть нарочито, как в моём случае.
- Почему же это лишь чуть-чуть нарочито? - сказала Лиль.
- Эта малость нужна, чтобы отвечать себе, если становится страшно, - сказал Вольф, - "я этого и искал".
- Я иногда бываю оборотнем, - говорит он. - А это почти собака. Так что, извини, я знаю, за кем увязался бы, если бы был щенком. В этом вся разница между мной и тобой: в том, что во мне чуть больше собаки.
- В тебе до хрена чуть больше всего, - бормочет Горбач. - И чуть меньше человека, который уже не умещается там, где столько всего понапихано.
- В Апокалипсисе ангел клянётся, что времени больше не будет.
- Знаю. Это очень там верно; отчётливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.
- Куда ж его спрячут?
- Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.
В роднике твоих глаз
живут сети для рыб сумасшедшего моря.
В роднике твоих глаз
сдерживает море своё обещанье.
Здесь бросаю я
сердце, что средь людей пребывает,
одежду свою, клятвы блеск:
Черней в темноте, я обнажённей.
Только после измены я верен тебе.
Я - это ты, когда я - это я.
В роднике твоих глаз
я дрейфую и о разбое мечтаю.
Сеть сеть поймала:
мы расстаёмся, в объятьях сплетаясь.
В роднике твоих глаз
повешенный душит верёвку.
_______
В роднике твоих глаз
рыбак из морей безумия расставляет сети.
В роднике твоих глаз
обещания сдерживает океан.
Я оставляю здесь:
обретавшееся среди людей сердце,
одеянье свое и блеск своих клятв -
в темноте я темнее и обнаженнее.
Верность моя в вероломстве.
Я становлюсь тобой, лишь когда остаюсь собой.
В роднике твоих глаз
плывет мой разбойный корабль.
Сеть ловит сеть ловит сеть:
мы покидаем друг-друга в объятьях друг друга.
В роднике твоих глаз
и виселица, и висельник, и веревка.
- По-твоему, Стервятник заплачет? - удивился Лорд.
- Конечно. Ещё как! В голос! Как Морж, поедающий устриц.
- То есть он меня съест, - уточнил я.
- С сожалением, - заверил Табаки. - У него в принципе нежная и ранимая душа.
Но на самом деле я не помню, что был чудовищем. Помню только, хотел всё делать по-своему.
- Запомни, Дэниел: ни в чём нельзя быль уверенным. Помню, мы как-то в Уэйко играли по крупной в пятикарточный стад с джокером - и я убедился, что можно проиграть и с пятью тузами на руках.
- Секундочку, - сказал Дэниел, - пять тузов ведь - самая сильная комбинация. Что же было у второго игрока?
- Смит-энд-Вессон. Тридцать восьмого калибра, если не ошибаюсь.
Я умерла за красоту -
И сразу вслед за мной
Тот - кто за правду отдал жизнь -
В соседний лёг покой.
"За что?" - спросил -
"За красоту" -
Шепнула я в ответ -
"А я - за правду - ведь они
Сродни" - сказал сосед.
Как близкие - сойдясь в ночи -
Мы говорили с ним -
Покуда мох не тронул губ
И наших имён не скрыл -
Жизнь сжимается и расширяется пропорционально нашей смелости.
История - это карта, которая и есть сама местность.
Узревший истину не знает покоя.
- Ладно, - сказал он. - Забудем про тебя, который живёт в зеркале.
- По-твоему, это не я?
- Ты. Но не совсем. Это ты, искажённый собственным восприятием. В зеркалах мы все хуже, чем на самом деле, не замечал?
Всё, что человек способен выиграть в игре с чумой и с жизнью, - это знание и память.
Но главным образом я плакал потому, что вдруг осознал: я стою в этом туннеле, подставив лицо ветру. И не стремлюсь поскорее увидеть город. Вообще об этом не думаю. Потому что я стоял в туннеле, вытянувшись в полный рост. И находился именно там. И этого было достаточно, чтобы ощутить свою бесконечность.