"А теперь, друг мой, расскажите мне в двух словах, чем вы намерены заняться в будущем", - завершил он свою речь.
"Как вы можете говорить об этом, когда умираете?" - спросил я, заливаясь горькими слезами.
"А с чего вы взяли, что такие люди, как я, умирают?" - резко ответил он мне.
- А я, когда вырасту, наверное, стану клоуном, - сказал Дилл.
Мы с Джимом от удивления встали, как вкопанные.
- Да, клоуном, - сказал он. - Ничего у меня с людьми не получается, я только и умею, что смеяться над ними, вот я и пойду в цирк и буду смеяться до упаду.
- Ты всё перепутал, Дилл, - сказал Джим. - Сами клоуны грустные, а вот над ними все смеются.
- Ну и пусть, а я буду другой клоун. Буду стоять посреди арены и смеяться всем в лицо.
- Жизнь разделена на фазы, - поучал он, - они резко отличаются друг от друга, и вы должны понимать, что требуется от вас в каждой фазе. В этом секрет удавшейся жизни.
Сфинкс засмеялся.
- Смешно, сказал он. - Честное слово, смешно. Как только ты начинаешь что-то понимать, первая твоя реакция - вытряхнуть из себя это понимание.
- Простите, не понял, - сказал я, - что, моё воспалённое сознание порождает кошмар, или само сознание является порождением кошмара?
- Это одно и тоже, - махнул рукой Чапаев. - Все эти построения нужны только для того, чтобы избавиться от них навсегда. Где бы ты ни оказался, живи по законам того мира, в который ты попал, и используй сами эти законы, чтобы освободиться от них.
А люди идут, люди-ежи, люди-ножи,
Люди такие: "Возьми им все да и расскажи",
Люди-гаражи, люди-топоры
С головами, полными мыслительной икры,
Люди-ковры...
Люди настенные, люди напольные,
Люди тонковенные, люди многоугольные,
Ничем никогда не довольные,
Люди больные
И бОльные, бОльные, бОльные, бОльные, бОльные...
А я стою средь улицы бегущей
И вид имею пьющий, но весьма цветущий.
Я говорю: "Ключ на старт! Сомнениям нет!"
Прощай, голова. Лети, голова.
Прощай. Моя. Голова. Adieu la tête!
А люди идут: одна голова, две головы, три головы,
Переваривают факты, выговаривают бук-бук-бук-буквы.
Черепные коробки, сороконожки и жуки, великолепные мозги,
Коренные и клыки, глазные яблоки и приступы паники,
Проломанные панцири, переизбыток информации,
Космические станции и рваные квитанции,
И выстрелы контрольные, и радости дошкольные,
Мысли больные
И бОльные, бОльные, бОльные, бОльные, бОльные...
А я стою средь улицы бегущей
И вид имею пьющий, но весьма цветущий.
Я говорю: "Ключ на старт! Сомнениям нет!"
Прощай, голова. Лети, голова.
Прощай. Моя. Голова. Adieu la tête!
Дети Даны смеются в люльках своих золотых,
Жмурятся и лепечут, не закрывают глаз,
Ибо Северный ветер умчит их с собою в час,
Когда стервятник закружит между вершин крутых.
Я целую дитя, что с плачем жмется ко мне,
И слышу узких могил вкрадчиво-тихий зов;
Ветра бездомного крик над перекатом валов,
Ветра бездомного дрожь в закатном огне,
Ветра бездомного стук в створы небесных врат
И адских врат; и духов гонимых жалобы, визг и вой…
О сердце, пронзенное ветром! Их неукротимый рой
Роднее тебе Марии Святой, мерцанья ее лампад!
Актер изображает жизнь и смерть,
Натягивает бороду, парик.
Попробуйте однажды умереть! -
Знакомый лжец открыто говорит.
Он вечно продолжает свой рассказ,
Вы - вечно норовите улизнуть.
Заметив вас, он хочет всякий раз
О вашей жизни что-нибудь сболтнуть.
Он вводит вас в какой-то странный мир
Сквозь комнаты дремучие, иль лес,
Он прячется за окнами квартир,
Выкрикивает издали: Я здесь!
Все правильно. Вы чувствуете страх,
Все правильно. - Вы прячете свой взор,
Вы шепчете во след ему - дурак,
Бормочете - все глупости и вздор.
Друзья мои, я вам в лицо смотрю,
Друзья мои, а все колотит дрожь,
Друзья мои, я правду говорю,
Но дьявольски похожую на ложь.
Большинство людей, Камала, похожи на падающие листья; они носятся в воздухе, кружатся, но в конце концов падают на землю. Другие же - немного их - словно звёзды; они движутся по определённому пути, никакой ветер не заставит их свернуть с него; в себе самих они носят свой закон и свой путь.
В Кваанааке нам казалось, что наручные часы красивы. Некоторые из охотников носили их как украшение. Но нам бы и в голову не пришло жить по ним.
...В Кваанааке нашим ориентиром является погода, говорила я ему. Нашими ориентирами являются животные. Любовь. Смерть. А не механические железки.
Прошлое - это всего лишь истории, которые мы рассказываем себе.
...она преследовала египтян, превратившись в львицу, и порешила стольких, что пески Египта побагровели, как её смогли победить, лишь смешав пиво, мёд и снотворное и выкрасив эту смесь в красный, как она приняла смесь за кровь, выпила её и уснула. А потом Ра, отец всех богов, сделал её богиней любви, чтобы раны, которые она наносила людям, отныне были только сердечными.
"On a cloud I saw a child,
and he laughing said to me..."
W. Blake
1
Мы хотим играть на лугу в пятнашки,
не ходить в пальто, но в одной рубашке.
Если вдруг на дворе будет дождь и слякоть,
мы, готовя уроки, хотим не плакать.
Мы учебник прочтем, вопреки заглавью.
То, что нам приснится, и станет явью.
Мы полюбим всех, и в ответ - они нас.
Это самое лучшее: плюс на минус.
Мы в супруги возьмем себе дев с глазами
дикой лани; а если мы девы сами,
то мы юношей стройных возьмем в супруги,
и не будем чаять души в друг друге.
Потому что у куклы лицо в улыбке,
мы, смеясь, свои совершим ошибки.
И тогда живущие на покое
мудрецы нам скажут, что жизнь такое.
2
Наши мысли длинней будут с каждым годом.
Мы любую болезнь победим иодом.
Наши окна завешены будут тюлем,
а не забраны черной решеткой тюрем.
Мы с приятной работы вернемся рано.
Мы глаза не спустим в кино с экрана.
Мы тяжелые брошки приколем к платьям.
Если кто без денег, то мы заплатим.
Мы построим судно с винтом и паром,
целиком из железа и с полным баром.
Мы взойдем на борт и получим визу,
и увидим Акрополь и Мону Лизу.
Потому что число континентов в мире
с временами года, числом четыре,
перемножив и баки залив горючим,
двадцать мест поехать куда получим.
3
Соловей будет петь нам в зеленой чаще.
Мы не будем думать о смерти чаще,
чем ворона в виду огородных пугал.
Согрешивши, мы сами и станем в угол.
Нашу старость мы встретим в глубоком кресле,
в окружении внуков и внучек. Если
их не будет, дадут посмотреть соседи
в телевизоре гибель шпионской сети.
Как нас учат книги, друзья, эпоха:
завтра не может быть также плохо,
как вчера, и слово сие писати
в tempi следует нам passati.
Потому что душа существует в теле,
жизнь будет лучше, чем мы хотели.
Мы пирог свой зажарим на чистом сале,
ибо так вкуснее: нам так сказали.
___
"Hear the voice of the Bard!"
W. Blake
1
Мы не пьем вина на краю деревни.
Мы не дадим себя в женихи царевне.
Мы в густые щи не макаем лапоть.
Нам смеяться стыдно и скушно плакать.
Мы дугу не гнем пополам с медведем.
Мы на сером волке вперед не едем,
и ему не встать, уколовшись шприцем
или оземь грянувшись, стройным принцем.
Зная медные трубы, мы в них не трубим.
Мы не любим подобных себе, не любим
тех, кто сделан был из другого теста.
Нам не нравится время, но чаще - место.
Потому что север далек от юга,
наши мысли цепляются друг за друга.
Когда меркнет солнце, мы свет включаем,
завершая вечер грузинским чаем.
2
Мы не видим всходов из наших пашен.
Нам судья противен, защитник страшен.
Нам дороже свайка, чем матч столетья.
Дайте нам обед и компот на третье.
Нам звезда в глазу, что слеза в подушке.
Мы боимся короны во лбу лягушки,
бородавок на пальцах и прочей мрази.
Подарите нам тюбик хорошей мази.
Нам приятней глупость, чем хитрость лисья.
Мы не знаем, зачем на деревьях листья.
И, когда их срывает Борей до срока,
ничего не чувствуем, кроме шока.
Потому что тепло переходит в холод,
наш пиджак зашит, а тулуп проколот.
Не рассудок наш, а глаза ослабли,
чтоб искать отличье орла от цапли.
3
Мы боимся смерти, посмертной казни.
Нам знаком при жизни предмет боязни:
пустота вероятней и хуже ада.
Мы не знаем, кому нам сказать "не надо".
Наши жизни, как строчки, достигли точки.
В изголовьи дочки в ночной сорочке
или сына в майке не встать нам снами.
Наша тень длиннее, чем ночь пред нами.
То не колокол бьет над угрюмым вечем!
Мы уходим во тьму, где светить нам нечем.
Мы спускаем флаги и жжем бумаги.
Дайте нам припасть напоследок к фляге.
Почему все так вышло? И будет ложью
на характер
Дряхлое сердце мое, очнись,
Вырвись из плена дряхлых дней!
В сумерках серых печаль развей,
В росы рассветные окунись.
Твоя матерь, Эйре, всегда молода,
Сумерки мглисты и росы чисты,
Хоть любовь твою жгут языки клеветы
И надежда сгинула навсегда.
Сердце, уйдем к лесистым холмам,
Туда, где тайное братство луны,
Солнца и неба и крутизны
Волю свою завещает нам.
И Господь трубит на пустынной горе,
И вечен полет времен и планет,
И любви нежнее – сумерек свет,
И дороже надежды – роса на заре.
- ...Мне кажется, что все песчинки уже упали на дно часов.
- Значит, пора их перевернуть.
Мы слышим запах травы
Мы пьем облака
Наши души цветы
Наши память река
Нас невозможно узнать
Мы носим лица людей
Мы для того, чтобы ждать
Один из ста тысяч дней
Кто ты? Кто ты?
Сколько в тебе тишины?
Светлой печали соты
Мёдом наполни души
В сердце умолкнет шепот
Брошенных кровью фраз
Кто ты? Кто ты?
Ты один из нас.
Мы выдыхаем горе
Наши мечты петли
Мы только лишь пена в море
Деревьев гнилые ветви
Мы сделали кровь водой
У нас внутри небеса
И потекла слезой
Истина
Над коробкой бумажной всё та же тоска,
Это к лучшему даже - а как же? - пожалуй что так.
Будет время теперь поразмыслить о пользе потерь,
И о том, как под дверью скребёт неопознанный зверь.
А погодка за дверью - ещё и не так поскребёшь:
Стоит глянуть в окно - как опять начинается дождь,
И всё капает, капает, капает, - будто назло,
И своими бездарными каплями губит стекло.
Узнаю - тот же почерк пустых вечеров...
Узнаю - тот же прочерк, и вновь ничего...
Только топчется, топчется зверь у дверей -
Рыжеватый, усатый, простуженный зверь.
Он охрип - как подпорченный влагой кларнет,
Он сипит - вместо "мяу" выходит дуэт
Двух безродных шипящих, - и те-то не сразу услышишь...
Я уже у дверей: - Мистер зверь, не угодно ль под крышу?
Он, войдя, осторожно обнюхает новый порог,
Пожует обнаруженный в туфле тряпичный шнурок,
И, оставив цепочку следов посередке ковра,
Заберется на старый диван и уснет до утра.
... И возможно, тогда я впервые себе не совру.
И возьму из коробки бумажной простой карандаш.
И возможно, тогда же простые слова подберу:
И мелодию эту простую - а проще куда ж?
Я твой единственный солдат
На бесконечном поле брани
В истерзанном металле лат
Переступивший чести грани.
Пока я жив – никто и никогда
Не обернет тебя в печали ленты.
К твоим ногам любая голова,
Мои скупые комплименты.
Я твой единственный солдат,
Робеющий перед безумьем сброда.
Дай мне любви не повернуть назад,
Смерть - безупречная свобода
Отчаянья кровавый крик,
Холодных звезд зеркальный блик
на скулах ночи,
На лунных лицах пустырей
Я убивал своих друзей
как многих прочих.
Всё тебе оправдываться – а мне утверждать и сметь.
Всё тебе позвякивать – мне греметь,
Всё тебе стараться – а мне уметь,
У тебя станок – у меня огонь, океан и медь,
Да и методы, так и так, поальтернативнее.
Мне придумать – тебе скривиться и осмеять,
Мне идти и идти вперёд – а тебе стоять;
Тебе вечно учить историю – мне войти в нее
Аж по самую
деревянную
рукоять.
От меня ждут свершений – а от тебя беды,
Мои руки мощны – твои худы,
Я полна грозового воздуха – ты воды,
Пусть прозрачной, медленной и красивой.
Тот, кто шел со мной рядом, гладил по волосам,
Был причастен к тайнам и чудесам,
А потом отпустил рукав и сказал «я сам», —
Тот отбрасывается прочь центробежной силой
Прямо под ноги
беспокойным
бродячим
псам.
Никогда не тревожь того, кто лежит на дне.
Я песок, и большое море лежит на мне,
Мерно дышит во сне, таинственном и глубоком.
Как толстуха на выцветшей простыне,
С хлебной крошкой под самым боком.
Кто-то мечется, ходит, как огонек в печи,
Кто-то ищет меня, едва различим в ночи
По бейсболке, глазным белкам, фонарю и кедам.
Я лежу в тишине, кричи или не кричи.
Мои веки ни холодны и ни горячи.
И язык отчаянья мне неведом.
Что за сила меня носила – а не спасла.
Я легка, непроизносима, мне нет числа.
Только солнце танцует ромбиками сквозь воду.
Дай покоя, Господи, и визирю, и рыбарю,
Дай покоя, и больше я не заговорю,
Тем любимым бейсболке, кедам и фонарю,
От которых теперь я вырвалась
на свободу.