Лежи спокойно, безглазый, безухий,
с куском пирога в руке,
а дети твои у тебя на брюхе
будут играть в крокет.
Спи, не тревожась картиной крови
и тем, что пожаром мир опоясан, —
молоком богаты силы коровьи,
и безмерно богатство бычьего мяса.
Если взрежется последняя шея бычья
и злак последний с камня серого,
ты, верный раб твоего обычая,
из звезд сфабрикуешь консервы.
А если умрешь от котлет и бульонов,
на памятнике прикажем высечь:
«Из стольких-то и стольких-то котлет миллионов —
твоих четыреста тысяч».
Мой Арлекин чуть-чуть мудрец,
так мало говорит,
мой Арлекин чуть-чуть хитрец,
хотя простак на вид,
ах, Арлекину моему
успех и слава ни к чему,
одна любовь ему нужна,
и я его жена.
Он разрешит любой вопрос,
хотя на вид простак,
на самом деле он не прост,
мой Арлекин - чудак.
Увы, он сложный человек,
но главная беда,
что слишком часто смотрит вверх
в последние года.
А в облаках летят, летят,
летят во все концы,
а в небесах свистят, свистят
безумные птенцы,
и белый свет, железный свист
я вижу из окна,
ах, Боже мой, как много птиц,
а жизнь всего одна.
Мой Арлекин чуть-чуть мудрец,
хотя простак на вид, -
нам скоро всем придет конец -
вот так он говорит,
мой Арлекин хитрец, простак,
привык к любым вещам,
он что-то ищет в небесах
и плачет по ночам.
Я Коломбина, я жена,
я езжу вслед за ним,
свеча в фургоне зажжена,
нам хорошо одним,
в вечернем небе высоко
птенцы, а я смотрю.
Но что-то в этом от того,
чего я не люблю.
Проходят дни, проходят дни
вдоль городов и сел,
мелькают новые огни
и музыка и сор,
и в этих селах, в городках
я коврик выношу,
и муж мой ходит на руках,
а я опять пляшу.
На всей земле, на всей земле
не так уж много мест,
вот Петроград шумит во мгле,
в который раз мы здесь.
Он Арлекина моего
в свою уводит мглу.
Но что-то в этом от того,
чего я не люблю.
Сожми виски, сожми виски,
сотри огонь с лица,
да, что-то в этом от тоски,
которой нет конца!
Мы в этом мире на столе
совсем чуть-чуть берем,
мы едем, едем по земле,
покуда не умрем.
Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.
Год назад, даже полгода, я думал, что я писатель. Сейчас я об этом уже не думаю, просто я писатель. Всё, что было связано с литературой, отвалилось от меня. Слава Богу, писать книг больше не надо.
Потому что снег летит вертикально вверх,
Потому что не будет выше, смелее, слаще.
Потому что жизнь легко перешла на бег,
Мы бежим друг от друга и дальше, дальше.
На высотах, где спят орлы,
Дальше мы бежим налегке;
Наконечником скифской стрелы
Я зажата в твоей руке.
В небе — звезды, огонь и лед,
Ледяные колокола;
Голос их пронзает небесный свод,
Как пущенная стрела.
Потому что снег летит вертикально вверх,
Потому что не будет выше, смелее, слаще.
Потому что жизнь легко перешла на бег,
Мы бежим друг от друга и дальше, дальше.
А за гранью свода небес
Тикает часовой механизм —
Значит, времени нам в обрез,
Главное, не обернуться вниз.
Ритм шестерней и турбин
Не позволит сбиться во мгле.
Если колокол мой упадет с вершин,
Схороните его в земле.
Потому что снег летит вертикально вверх,
Потому что не будет выше, смелее, слаще.
Потому что жизнь легко перешла на бег,
Мы бежим друг от друга и дальше, дальше.
И колеса вращаются, молнии, жернова,
Перемалывай сердце в пыль, пусть улетает к апрелю.
Потому что когда я люблю тебя — я права.
Снег летит, крылья кружатся, мир вращается все быстрее.
Печальный, гордый, алый мой цветок!
Приблизься, чтоб, вдохнув, воспеть я мог
Кухулина в бою с морской волной —
И вещего друида под сосной,
Что Фергуса в лохмотья снов облек,—
И скорбь твою, таинственный цветок,
О коей звезды, осыпаясь в прах,
Поют в незабываемых ночах.
Приблизься, чтобы я, прозрев, обрел
Здесь, на земле, среди любвей и зол
И мелких пузырей людской тщеты,
Высокий путь бессмертной красоты.
Приблизься — и останься так со мной,
Чтоб, задохнувшись розовой волной,
Забыть о скучных жителях земли:
О червяке, возящемся в пыли,
О мыши, пробегающей в траве,
О мыслях в глупой, смертной голове,—
Чтобы вдали от троп людских, в глуши,
Найти глагол, который Бог вложил
В сердца навеки смолкнувших певцов.
Приблизься, чтоб и я, в конце концов,
Пропеть о славе древней Эрин смог:
Печальный, гордый, алый мой цветок!
Святые были его друзьями и благословляли его; чудища также были его друзьями и охраняли его.
- Я - мойщик стёкол. Просто предупреждаю вас. Чтобы вы случайно не вздумали раздеваться.
Он улыбается во весь рот. Как будто он во время мытья окон засовывает в рот по целой раме.
- Что вы, чёрт возьми, имеете в виду? Вы намекаете, что не хотите видеть меня голой?
"А теперь, друг мой, расскажите мне в двух словах, чем вы намерены заняться в будущем", - завершил он свою речь.
"Как вы можете говорить об этом, когда умираете?" - спросил я, заливаясь горькими слезами.
"А с чего вы взяли, что такие люди, как я, умирают?" - резко ответил он мне.
- А я, когда вырасту, наверное, стану клоуном, - сказал Дилл.
Мы с Джимом от удивления встали, как вкопанные.
- Да, клоуном, - сказал он. - Ничего у меня с людьми не получается, я только и умею, что смеяться над ними, вот я и пойду в цирк и буду смеяться до упаду.
- Ты всё перепутал, Дилл, - сказал Джим. - Сами клоуны грустные, а вот над ними все смеются.
- Ну и пусть, а я буду другой клоун. Буду стоять посреди арены и смеяться всем в лицо.
- Жизнь разделена на фазы, - поучал он, - они резко отличаются друг от друга, и вы должны понимать, что требуется от вас в каждой фазе. В этом секрет удавшейся жизни.
Сфинкс засмеялся.
- Смешно, сказал он. - Честное слово, смешно. Как только ты начинаешь что-то понимать, первая твоя реакция - вытряхнуть из себя это понимание.
- Простите, не понял, - сказал я, - что, моё воспалённое сознание порождает кошмар, или само сознание является порождением кошмара?
- Это одно и тоже, - махнул рукой Чапаев. - Все эти построения нужны только для того, чтобы избавиться от них навсегда. Где бы ты ни оказался, живи по законам того мира, в который ты попал, и используй сами эти законы, чтобы освободиться от них.
А люди идут, люди-ежи, люди-ножи,
Люди такие: "Возьми им все да и расскажи",
Люди-гаражи, люди-топоры
С головами, полными мыслительной икры,
Люди-ковры...
Люди настенные, люди напольные,
Люди тонковенные, люди многоугольные,
Ничем никогда не довольные,
Люди больные
И бОльные, бОльные, бОльные, бОльные, бОльные...
А я стою средь улицы бегущей
И вид имею пьющий, но весьма цветущий.
Я говорю: "Ключ на старт! Сомнениям нет!"
Прощай, голова. Лети, голова.
Прощай. Моя. Голова. Adieu la tête!
А люди идут: одна голова, две головы, три головы,
Переваривают факты, выговаривают бук-бук-бук-буквы.
Черепные коробки, сороконожки и жуки, великолепные мозги,
Коренные и клыки, глазные яблоки и приступы паники,
Проломанные панцири, переизбыток информации,
Космические станции и рваные квитанции,
И выстрелы контрольные, и радости дошкольные,
Мысли больные
И бОльные, бОльные, бОльные, бОльные, бОльные...
А я стою средь улицы бегущей
И вид имею пьющий, но весьма цветущий.
Я говорю: "Ключ на старт! Сомнениям нет!"
Прощай, голова. Лети, голова.
Прощай. Моя. Голова. Adieu la tête!
Дети Даны смеются в люльках своих золотых,
Жмурятся и лепечут, не закрывают глаз,
Ибо Северный ветер умчит их с собою в час,
Когда стервятник закружит между вершин крутых.
Я целую дитя, что с плачем жмется ко мне,
И слышу узких могил вкрадчиво-тихий зов;
Ветра бездомного крик над перекатом валов,
Ветра бездомного дрожь в закатном огне,
Ветра бездомного стук в створы небесных врат
И адских врат; и духов гонимых жалобы, визг и вой…
О сердце, пронзенное ветром! Их неукротимый рой
Роднее тебе Марии Святой, мерцанья ее лампад!
Актер изображает жизнь и смерть,
Натягивает бороду, парик.
Попробуйте однажды умереть! -
Знакомый лжец открыто говорит.
Он вечно продолжает свой рассказ,
Вы - вечно норовите улизнуть.
Заметив вас, он хочет всякий раз
О вашей жизни что-нибудь сболтнуть.
Он вводит вас в какой-то странный мир
Сквозь комнаты дремучие, иль лес,
Он прячется за окнами квартир,
Выкрикивает издали: Я здесь!
Все правильно. Вы чувствуете страх,
Все правильно. - Вы прячете свой взор,
Вы шепчете во след ему - дурак,
Бормочете - все глупости и вздор.
Друзья мои, я вам в лицо смотрю,
Друзья мои, а все колотит дрожь,
Друзья мои, я правду говорю,
Но дьявольски похожую на ложь.
Большинство людей, Камала, похожи на падающие листья; они носятся в воздухе, кружатся, но в конце концов падают на землю. Другие же - немного их - словно звёзды; они движутся по определённому пути, никакой ветер не заставит их свернуть с него; в себе самих они носят свой закон и свой путь.
В Кваанааке нам казалось, что наручные часы красивы. Некоторые из охотников носили их как украшение. Но нам бы и в голову не пришло жить по ним.
...В Кваанааке нашим ориентиром является погода, говорила я ему. Нашими ориентирами являются животные. Любовь. Смерть. А не механические железки.
Прошлое - это всего лишь истории, которые мы рассказываем себе.
...она преследовала египтян, превратившись в львицу, и порешила стольких, что пески Египта побагровели, как её смогли победить, лишь смешав пиво, мёд и снотворное и выкрасив эту смесь в красный, как она приняла смесь за кровь, выпила её и уснула. А потом Ра, отец всех богов, сделал её богиней любви, чтобы раны, которые она наносила людям, отныне были только сердечными.