- Я ВИДЕЛ БЕСКОНЕЧНОСТЬ, - сказал незнакомец. - НИЧЕГО ОСОБЕННОГО.
Святой человек опасливо оглянулся.
- Не говори ерунды, - сказал он. - Ты не мог видеть Бесконечность, потому что она бесконечна.
- И ВСЁ-ТАКИ Я ЕЁ ВИДЕЛ.
- Хорошо... И как же она выглядит?
- ОНА СИНЯЯ.
- Пива... Нет, водки. И две упаковки презервативов.
- Всё?
- И чупа-чупс.
- А чупа-чупс зачем?
- Для удовольствия.
Жена слона меньше мужа,
легче, слабее.
У неё не было хобота,
только сундук с одеждой.
Нос у неё был маленький,
с двумя ноздрями,
во сне она храпела,
но куда ей разбудить
гиганта, спавшего рядом.
Жена слона
не спала одна
никогда в жизни.
У сестёр не бывает отдельных кроватей.
Они спят вместе,
словно в коконе,
словно ложки в коробке
прижавшись:
голова к голове,
сердце к сердцу.
Замуж её выдали
ещё девчонкой.
А теперь её любимый
великан умер.
Он был такой огромный,
но усох от болезни.
Уши поникли,
облезла кисточка на хвосте,
воспалились глаза,
побледнела серая кожа.
Сгорбилась сильная спина,
и упал он прямо на дорогу.
Жена коснулась
длинного холодного бивня,
ставшего просто слоновой костью.
Прошептала: "Прощай, любимый, я уйду за тобой".
Лучше уж так, чем быть
вдовою слона.
В мире людей вдова
ни жива ни мертва.
Чтобы поднять труп
на погребальный костёр,
потело десять человек,
скрипел подъёмный кран.
Вдова развела огонь,
легла в пламенную постель,
сложила руки на груди,
закрыла глаза
и ждала рая, как чуда.
Трещали поленья,
ревело пламя,
но надежды вдовы
обратились в пепел.
Он встала -
маленькая, седая,
вся в золе.
Чудо это
или аллегория?
Ни морали в моей сказке,
ни шуток.
У кого вера как пламя,
у кого сердце как камень -
я не им чета.
Я лишь сплетница,
врунья, болтунья.
Кто водой,
кто вином
разжигает свой
погребальный костёр.
Так именно повиноваться - не приказу жизни, а внутреннему голосу, быть всегда готовым идти на его призыв - вот что хорошо и необходимо; ничто иное не является необходимым.
Но делать вид, что ночь - это то же самое, что и день, только без света, глупо.
Однажды бессонной ночью я вспомнил Тома. Как бы он поступил? Что бы думал? Продолжил ли борьбу или стал сотрудничать с новым правительством? Я думал до самого утра, но пришёл к единственному заключению: Тома нет, он мёртв.
Кэти Флинн, пожилая торговка воспоминаниями, обходительна и картава.
Ее лавочка от меня через три квартала, до ремонта велосипедов и там направо.
Свой товар Кэти держит в высоких железных банках и называет его "отрава".
Моя мать ходила к ней по субботам за пыльной баечкой об отце или о моем непутевом братце,
О своих семнадцати и влюбленном канадце, полковнике авиации,
Или том, что мне десять, я научился свистеть и драться
И стреляю водой из шприца в каждого несчастного домочадца
Когда я был остряк и плут, кучерявый отличник, призер ежегодных гонок,
Я смеялся над Кэти Флинн, хотя хлеб ее, в общем, горек.
А сегодня мне сорок семь, я вдовец, профессор и алкоголик.
Все воспоминанья - сухая смесь, растираешь пальцами, погружаешь лицо в ладони,
И на сорок минут ты в той самой рубашке, и тем июлем, на том же склоне,
С девушкой в цветном балахоне, маленькие колени, -
Только на общем плане.
Моя радость смеялась, будто была за смертью и никогда ее не боялась.
Словно где-то над жизнью лестница, что выводит на верхний ярус.
Кэти Флинн говорит: "Сэг', вы доведете себя до пг'иступа", и я вдруг ощущаю старость.
И ухмыляюсь.
К пятидесяти годам некоторые честные люди начинают нервничать: «А стоило ли?!» Хочется взбодрить их криком: «Держитесь, братцы, уже не так много осталось!»
Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.
Я веду, и я сроду не был никем ведом.
По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.
Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».
Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,
Дети ходят туда купаться, но чаще врут,
Что купаться; я видел все - Сингапур, Бейрут,
От исландских фьордов до сомалийских руд,
Но умру, если у меня тебя отберут».
Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,
Джип с водителем, из колонок поет Эдит,
Скидка тридцать процентов в любимом баре,
Но наливают всегда в кредит,
А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».
Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,
Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,
Ядерный могильник, водой затопленный котлован,
Подчиненных, как кегли, считаю по головам –
Но вот если слова – это тоже деньги,
То ты мне не по словам».
«Моя девочка, ты красивая, как банши.
Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,
Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.
Никакой души ведь не хватит,
Усталой моей души».
- Прощай, Тиль. Ты будешь в пути вести себя благоразумно?
- Нет!
- Ты не станешь задираться и паясничать?
- Стану!
- Ты не будешь кутить в каждой харчевне, которую встретишь?
- Буду!
- Ну, слава богу, тогда я спокойна за тебя. Прощай!
В тот час, когда всё в мире спит,
О безутешный звездочет, —
Ты слышишь ли, как ночь течет,
Как арфы, жалуясь навзрыд,
Зари торопят ход?
Один, под куполом ночным,
Ты слышишь ли дрожащий звон
Незримых струн — и антифон
Ветров, что, отвечая им,
Гудят со всех сторон?
Ты видишь, как Любовь грядет
По небу в золотой пыли?
Внемли же зову струн — внемли,
Как льется музыка высот
На темный лик земли.
I
Пятнистая кошка и зайчик ручной
У печки спят
И бегут за мной -
И оба так на меня глядят,
Прося защиты и наставленья,
Как сам я прошу их у Провиденья.
Проснусь и не сплю, как найдет испуг,
Что мог я забыть
Накормить их, иль вдруг –
Стоит лишь на ночь дверь не закрыть -
И зайчик сбежит, чтоб попасться во мраке
На звонкий рожок – да в лапы собаке.
Не мне бы нести этот груз, а тому,
Кто знает: что, как,
Зачем, почему;
А что я могу, несчастный дурак,
Как только просить у Господа Бога,
Чтоб тяжесть мою облегчил хоть немного?
II
Я дремал на скамейке своей у огня,
И кошка дремала возле меня,
Мы не думали, где наш зайчик теперь
И закрыта ли дверь.
Как он учуял тот сквознячок –
Кто его знает? – ухом повел,
Лапками забарабанил ли в пол,
Прежде чем сделать прыжок?
Если бы я проснулся тогда,
Окликнул серого, просто позвал,
Он бы, наверное, услыхал -
И не пропал никуда.
Может, уже он попался во мраке
На звонкий рожок – да в лапы собаке.
Человек несчастлив только потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту.
В тумане странный образ
Вдруг может появиться,
И ты, его увидев,
Не бойся, не беги.
Проедет безобидно
Угрюмый, сонный рыцарь.
И конь - и конь,
Хромой на три ноги.
Заржавленные латы
Готовы развалиться,
Изъедены до дырок
Стальные сапоги.
Дорог не выбирая,
Блуждает сонный рыцарь.
И конь - и конь,
Хромой на три ноги.
Когда-то на планете
О нем гремела слава.
Он в честном поединке
Любого был сильней.
Был меч его - защитой
Для бедных и для слабых.
А конь? - А конь
Был лучшим из коней!
Но вот одной колдунье
Случилось вдруг влюбиться.
"Уйди, - сказал ей рыцарь, -
С тобою мы враги!"
И стал навеки сонным
Несчастный этот рыцарь.
А как же конь? - А конь
Хромым на три ноги.
Не может ни проснуться
И ни остановиться...
И конь его поныне
Все меряет шаги.
Порою возникает
В тумане сонный рыцарь.
И конь - и конь,
Хромой на три ноги.
В этом мире всё было так зыбко, что даже шепот мог потрясти его до основания.
- На Святого?
- На Дьявола. Не знаю, как там в Раю, но на земле он выигрывает.
Там, в постели, ко мне приходит счастье. Не как что-то принадлежащее мне. А как огненное колесо, катящееся через пространство и мир.
- Так ты крадёшь у людей души?
Безымянный поднимается и идёт прочь. Но прежде чем раствориться в тени деревьев, он замедляет шаг, и, не обернувшись, отвечает:
- Красть не приходится. Люди всё отдают сами.
Впрочем, вся эта история о богине, которая вовсе не сбежала, а может быть, и сбежала, но под другим именем, нисколько не противоречила традиции: как правило, божества не слишком стремились соответствовать жреческим учениям и священным текстам.
- А как насчёт специализации?
- Психология.
- А, понимаю, наверное, ты думаешь, что с тобой что-то не так, и хочешь понять, как это исправить.
- Нет, - ответила я. - Я просто хочу вскрывать людям мозги, чтобы понять, почему они ведут себя как идиоты.