- Я Верука Соль, рада познакомиться, сэр.
- Я всегда думал, что верука - это такая мозоль на пятке, представляешь?
- Я Август Глуп, я люблю чоколат.
- Это видно. Я тоже люблю его. Вот уж не думал, что между нами столько общего.

Вера нужна для действия, а не для того, чтобы читать про действия.

- Когда охотишься на пугливых животных, на оленей например, иногда специально даёшь им себя увидеть. Встаёшь и машешь стволом ружья. У всех живых существ страх соседствует с любопытством. Животное подходит ближе. Оно знает, что это опасно. Но оно должно подойти и посмотреть, что это там так движется.
- И что же ты делала, когда оно подходило совсем близко?
- Ничего, - признаюсь я. - Я никогда не могла заставить себя выстрелить. Но вдруг повезёт и рядом окажется кто-нибудь, кто знает, что надо делать.

"Если... то.." - если это не математика, то это шантаж.

Посмотрите на неё. С такими глазами и такой грудью вы бы стали топиться?

...есть единственное средство смягчить страдания любящего: любить ещё больше.

Здравствуйте, меня зовут Говард Кнолл, и я чертов удачник.
Аня Поппель


Говард Кнолл красавец, и это свойство его с младенчества отличает.
Его только завистник не признает, только безнадежный не замечает.
В Говарде всякий души не чает,
Он любую денежку выручает
И любую девушку приручает –
И поэтому Говард всегда скучает.

Старший Кнолл адвокат, он сухой и желтый, что твой пергамент,
Он обожает сына, и четверга нет,
Чтоб они не сидели в пабе, где им сварганят
По какой-нибудь замечательной блади мэри.
Кнолл человечней сына – по крайней мере,
Он утешает женщин, которых тот отвергает.

Вот какая-нибудь о встрече его попросит,
И придет, и губа у нее дрожит, и вот-вот ее всю расквасит,
А у старшего Кнолла и хрипотца, и проседь,
Он глядит на нее, как сентиментальный бассет.

«Я понимаю, трудно с собой бороться, -
И такая, в глазах его легкая виноватца, -
Но стоит ли плакать из-за моего уродца?
Милочка, полно, глупо так убиваться».

Нынче Говарда любит Бет (при живом-то муже).
Бет звонит ему в дверь, затянув поясок потуже,
Приезжает на час, хоть в съемочном макияже,
Хоть на сутки между гастролей даже,
Хлопает ртом, говорит ему «я же, я же»,
Только он не любит и эту тоже,
От нее ему только хуже.

Говард говорит отцу: «Бет не стоила мне ни пенса.
Ни одного усилия, даже танца.
Почему я прошу только сигарету, они мне уже «останься»?
Ослабляю галстук, они мне уже «разденься»?
Пап, я вырасту в мизантропа и извращенца,
Эти люди мне просто не оставляют шанса».
Кнолл осознает, что его сынок не имеет сердца,
Но уж больно циничен, чтоб из-за этого сокрушаться.
Говорит: «Ну пусть Бет заедет на той неделе поутешаться».

***

Через неделю и семь неотвеченных вызовов на мобильном,
Говард ночью вскакивает в обильном
Ледяном поту, проступающем пятнами на пижаме.
Ему снилось, что Бет находят за гаражами,
Мертвую и вспухшую, чем-то, видимо, обкололась.
Говард перезванивает, слышит грустный и сонный голос,
Он внутри у нее похрустывает, как щербет.
Говард выдыхает и произносит: «Бет,
Я соскучился». Сердце ухает, как в колодце.
Да их, кажется, все четыре по телу бьется.
Повисает пауза.
Бет тихонько в ответ смеется.

Старший Кнолл ее не дожидается на обед.

Что бы там ни было, а всякая толпа состоит из людей.

Не у всего есть имя. Некоторые явления стоят за пределами слов... Это похоже на то маленькое зеркальце из волшебных сказок - вы глядите в него, но видите не себя; на мгновение вам приоткрывается Непостижимое, достичь которого вам не удастся ни верхом, ни на ковре-самолёте. А душа просит его.

Шакал стонет, когда он голоден, у каждого глупца хватает глупости для уныния, и только мудрец раздирает смехом завесу бытия...

Вот танцуют два пакетика над мостовой,
Теплый ветер, теплый ветер их двигает за собой.
Один пакетик дачный, а второй чердачный,
Они скользят, они шуршат и дышат...

Пакетики танцуют, пакетики кружат,
Они меня волнуют, смешат...
Легко и вдохновенно,
Ложась как колесо...
Все просто, все забвенно,
Все просто, все забвенно, все...

Ты люби меня за буковки, за пустоту.
За луковую шелуху в уголке, за след на песке.
За оторванную ручку мою держись
И кружись, кружись...

Пакетики танцуют, пакетики кружат,
Они меня волнуют, смешат...
Легко и вдохновенно,
Ложась как колесо...
Все просто, все забвенно,
Все просто, все забвенно, все...

Один из советников заметил, что господа судьи устали и ждать окончания пытки слишком долго, но председатель возразил ему, что судья должен уметь жертвовать собой во имя долга.
- Строптивая, гадкая девка! - проворчал какой-то старый судья. - Заставляет себя пытать, когда мы ещё не поужинали.

- Я ВИДЕЛ БЕСКОНЕЧНОСТЬ, - сказал незнакомец. - НИЧЕГО ОСОБЕННОГО.
Святой человек опасливо оглянулся.
- Не говори ерунды, - сказал он. - Ты не мог видеть Бесконечность, потому что она бесконечна.
- И ВСЁ-ТАКИ Я ЕЁ ВИДЕЛ.
- Хорошо... И как же она выглядит?
- ОНА СИНЯЯ.

- Пива... Нет, водки. И две упаковки презервативов.
- Всё?
- И чупа-чупс.
- А чупа-чупс зачем?
- Для удовольствия.

Жена слона меньше мужа,
легче, слабее.
У неё не было хобота,
только сундук с одеждой.

Нос у неё был маленький,
с двумя ноздрями,
во сне она храпела,
но куда ей разбудить
гиганта, спавшего рядом.

Жена слона
не спала одна
никогда в жизни.
У сестёр не бывает отдельных кроватей.
Они спят вместе,
словно в коконе,
словно ложки в коробке
прижавшись:
голова к голове,
сердце к сердцу.
Замуж её выдали
ещё девчонкой.
А теперь её любимый
великан умер.

Он был такой огромный,
но усох от болезни.
Уши поникли,
облезла кисточка на хвосте,
воспалились глаза,
побледнела серая кожа.
Сгорбилась сильная спина,
и упал он прямо на дорогу.

Жена коснулась
длинного холодного бивня,
ставшего просто слоновой костью.
Прошептала: "Прощай, любимый, я уйду за тобой".

Лучше уж так, чем быть
вдовою слона.
В мире людей вдова
ни жива ни мертва.

Чтобы поднять труп
на погребальный костёр,
потело десять человек,
скрипел подъёмный кран.
Вдова развела огонь,
легла в пламенную постель,
сложила руки на груди,
закрыла глаза
и ждала рая, как чуда.

Трещали поленья,
ревело пламя,
но надежды вдовы
обратились в пепел.
Он встала -
маленькая, седая,
вся в золе.

Чудо это
или аллегория?
Ни морали в моей сказке,
ни шуток.
У кого вера как пламя,
у кого сердце как камень -
я не им чета.
Я лишь сплетница,
врунья, болтунья.
Кто водой,
кто вином
разжигает свой
погребальный костёр.

Так именно повиноваться - не приказу жизни, а внутреннему голосу, быть всегда готовым идти на его призыв - вот что хорошо и необходимо; ничто иное не является необходимым.

Но делать вид, что ночь - это то же самое, что и день, только без света, глупо.

Однажды бессонной ночью я вспомнил Тома. Как бы он поступил? Что бы думал? Продолжил ли борьбу или стал сотрудничать с новым правительством? Я думал до самого утра, но пришёл к единственному заключению: Тома нет, он мёртв.

Кэти Флинн, пожилая торговка воспоминаниями, обходительна и картава.
Ее лавочка от меня через три квартала, до ремонта велосипедов и там направо.
Свой товар Кэти держит в высоких железных банках и называет его "отрава".

Моя мать ходила к ней по субботам за пыльной баечкой об отце или о моем непутевом братце,
О своих семнадцати и влюбленном канадце, полковнике авиации,
Или том, что мне десять, я научился свистеть и драться
И стреляю водой из шприца в каждого несчастного домочадца

Когда я был остряк и плут, кучерявый отличник, призер ежегодных гонок,
Я смеялся над Кэти Флинн, хотя хлеб ее, в общем, горек.
А сегодня мне сорок семь, я вдовец, профессор и алкоголик.

Все воспоминанья - сухая смесь, растираешь пальцами, погружаешь лицо в ладони,
И на сорок минут ты в той самой рубашке, и тем июлем, на том же склоне,
С девушкой в цветном балахоне, маленькие колени, -
Только на общем плане.

Моя радость смеялась, будто была за смертью и никогда ее не боялась.
Словно где-то над жизнью лестница, что выводит на верхний ярус.
Кэти Флинн говорит: "Сэг', вы доведете себя до пг'иступа", и я вдруг ощущаю старость.
И ухмыляюсь.

К пятидесяти годам некоторые честные люди начинают нервничать: «А стоило ли?!» Хочется взбодрить их криком: «Держитесь, братцы, уже не так много осталось!»