Причина моей любви к темноте в том, что в ней тебе приходится определять себя самому. А днём тебя определяют другие люди.

Словно пара
белых женских рук,
обняла мою душу
осень
и медленно
вырвала меня
из мира.
Было больно,
но совсем
недолго.
Потом всё стало как прежде
или, пожалуй, немного легче.

День выдался крайне неудачный. Не было драк на улицах, дети не попадали под трамвай, калеки и толстяки в неглиже встречались очень редко; никто не выказывал склонности поскользнуться на банановой корке или упасть в обморок.

- Ты знаешь, козочка, что у меня есть три вечерних платья: безобразное, невзрачное и чудовищное?
- И это...
- Это чудовищное. Моё любимое.

Собака приходила ко входу в гостиницу. По ночам. Некоторые утверждали, что это волк, другие - что койот. Но оба термина обозначали, по сути, просто дикую собаку, и какая разница, как она называлась, если теперь она лежит там мёртвой?
Никакой разницы.
Приручение этого пса было иллюзией. Он остался таким же диким зверем, как волк или койот. Он мог сделать что угодно - и делал. Так зачем было считать его собакой? Зачем, если он мог приходить к гостинице каждую ночь - а он приходил - и таскать что ни попадя; если он мог убивать - а он убивал - мелких зверьков, снующих вокруг; если он мог сопротивляться, а загнанный в угол сарая, напасть - что он и сделал - на человека?
А теперь он лежал на заднем дворе, у кухонной двери, мёртвый, с простреленным черепом, и не было в нём ничего домашнего.
Он был диким. Таким жил и таким умер, а прочее - иллюзия. Когда ему казалось удобным или у него не было выбора, пёс жил в доме, питался объедками и повиновался хозяевам, которые называли покорность любовью. Когда же он отвернулся от них и сбежал, в его распоряжении оказался весь мир, но за это пришлось платить: принять тот факт, что отныне на него охотятся.

лучше всего анита умеет лгать:
замирать по щелчку, улыбаться и не моргать,
только милое славить, важного избегать,
целовать мимо щёк ароматных сучек

тяжелее всего аните бывать одной,
балерине в шкатулке, куколке заводной,
ведь анита колени, ямочки, выходной,
хохоток, фейсбучек

неуютно аните там, где не сделать вид:
где старуха лук покупает, где пёс сидит,
где ребенок под снег подставляет веселый рот,
будто кто-то на ухо шепотом говорит,
отводя идеальный локон:

в тех, кто умен, анита, и в тех, кто глуп
в посещающих и не посещающих фитнес-клуб
во владелицах узких губ и надутых губ
боженька лежит, завернутый в тесный кокон

он разлепит глаза, анита, войдет в права
раздёрет на тебе воланы и кружева,
вынет шпильки твои, умоет тебя от грима,
и ты станешь жива, анита моя, жива
и любима

Нельзя, чтобы ты шёл просто ради того, чтобы переместиться из одного места в другое. Во время каждой прогулки надо идти так, словно это последнее, что у тебя осталось.

Кому много не надо, у того всего вдоволь.

Но всё - правда, даже если этого не случилось.

Да и никакого вообще учения не может принять истинно ищущий, истинно желающий найти. Тот же, кто нашёл, тот может признать любое учение, любой путь, любую цель - его ничто более не отделяет от тысячи других, живущих в Вечном, вдыхающих в себя Божественное.

Найти работу и наладить свою жизнь ты всегда успеешь, а паб закрывается через пять часов.

Ты наверняка слышала, как люди говорят о сердечных желаниях - так вот, это всё полная чушь. Сердца глупы. Мягкие, пухлые плаксы, полные идиотских мечтаний. То бросаются сочинять стихи, то грезят о тех, кто того не стоит. Кости - вот кто должен заниматься настоящим делом, сражаться с чудовищами, преклонять колени перед теми, кто того заслужил. Сердце только строит грандиозные планы, а кости делают всю работу. Кости знают, что тебе нужно. Сердца же знают только то, чего ты хочешь.

Любое слово -  ненужное пятно на безмолвии и пустоте.

Смерть молчит, а девушкины речи
Зависти огнём ей кости плавят,
В жар и холод властно её мечут,
Что же сердце Смерти миру явит?
Смерть — не мать, но — женщина, и в ней
Сердце тоже разума сильней;
В тёмном сердце Смерти есть ростки
Жалости, и гнева, и тоски.
Тем, кого она полюбит крепче,
Кто ужален в душу злой тоскою,
Как она любовно ночью шепчет
О великой радости покоя!
— Что ж, — сказала Смерть, — пусть будет чудо!
Разрешаю я тебе — живи!
Только я с тобою рядом буду,
Вечно буду около Любви!
С той поры Любовь и Смерть, как сестры,
Ходят неразлучно до сего дня,
За Любовью Смерть с косою острой
Тащится повсюду, точно сводня.
Ходит, околдована сестрою,
И везде — на свадьбе и на тризне -
Неустанно, неуклонно строит
Радости Любви и счастье Жизни.

Вот розовый куст:
Легко написать цветы,
Листья труднее.

Но ещё больше, чем у Васудевы, он учился у реки. У неё он учился слушать - прислушиваться с тихим сердцем, с раскрытой, полной ожидания душой, без увлечения, без желания, без суждения и мнения.

Хочешь гляди, а не хочешь, так не гляди:
Я уродилась с огромной дырой в груди.
И чтоб ночами от ужаса не кричать,
Все родные решили не замечать.

Доктор, порассмотрев на стене ковры,
Через меня, сообщил мне, что нет дыры.
Мама навешала елочной мишуры.
Папа велел мне стыдиться своей хандры.

Я лила в нее кофе, несла цветы,
Чтобы как-то спасаться от пустоты.
Я вставляла туда мужчин, подруг,
Книги, идеи, работу и все вокруг.

Складывала конфеты и шоколад
Тоннами. А потом листовой салат.
Мужа, ребенка, машину, свои мечты,
Яркие безделушки, смартфон, кресты.

Позже болезни. С надеждой смотря вокруг,
Преданным взглядом, искала, ну где тот друг,
Принц, целитель, гуру или святой,
Кто мне поможет справиться с пустотой.

Сразу была готова впустить любя
Первого встречного, но не саму себя.
Будто собака голодная в конуре,
Будто бы нищенка у проходных дверей.

Стыдно подумать, что делала, где спала
С кем ночевала, что ела, о чем врала.
Как наутро, сделав приличный вид,
Всем говорила, что вовсе и не болит...

В новеньких платьях, дыхание затая,
Тайно мечтала, что я, наконец, - не я.
Красила волосы в неисправимый цвет,
Рьяно старалась нарушить любой запрет.

Годы идут, и я снова ответ ищу.
Радуюсь разному, и о больном грущу.
Рая не будет. Но кажется, будто свет
Светит мне в душу. И в ней говорит поэт.

Ну а когда недостаточно света дня,
Луч пробивается будто бы из меня.
Через мою дыру, словно в лупу дней,
Люди рядом видят себя ясней.

Сами приходят и часто благодарят.
Вечно в нее мне что-нибудь говорят.
Дети целуют краюшки пустоты,
И доверяют мне тайно свои мечты.

Кто-то (вот это истинно удивил!)
Даже признался моей пустоте в любви.
Как-то художник пришел и, разинув рот,
Мне говорил, что не видел таких пустот.

Кто-то заметил, что тихая пустота
Всех принимает о объятия. И тогда
В ней происходит чудо. И если встать,
Не шевелясь, начинает нас исцелять.

Я бы хотела сказать вам, что все ништяк,
И что дыра затянется просто так.
Но вы простите, я точно не буду врать,
Я не знаю, как мне её залатать.

Мудрые говорят, к сорока годам,
Там, на месте дыры, остается шрам.
Если погода к нам, смертным, благоволит,
То он почти не ноет и не болит.

Может быть по прошествии многих дней
Я успокоюсь и стану чуть-чуть мудрей.
Даже однажды пойму, что дыра и грусть
Точно размером с Бога. И улыбнусь.

Точно размером с душу. И, не спеша,
Я осознаю, что это и есть душа.

Это моя простая религия. Нет необходимости в храмах; нет необходимости в сложной философии. Наш собственный мозг и наше собственное сердце являются нашим храмом; а философия — это доброта.

как птицы что поверив апеллесу
клевали нарисованные сливы
(эфесское развоплощенье корма)
я за пустым стволом не вижу леса
и прикорнула у корней покорно
жуя трамвайный выигрыш счастливый
в аркане смерть не смысля ни бельмеса

как рыбы что антония услышав
(из падуи) прервали рыбьи речи
и онемели на тысячелетье
я не перечу вам а выше выше
рука дриады сохнет ханской плетью
где в прежней кроне хор и ор скворечий
а также сыч что на подушке вышит

Боги никогда не показываются, они существуют только в сознании людей, как деньги или мораль.