Есть у человека нечто такое, что не подчиняется большинству, - это его совесть.

кто нас сделал такими тяжелыми, даже плачется чем-то твёрдым,
словно длинные грифы замкнуло одним аккордом,
словно умер в пути и едешь, и едешь мёртвым,
не смыкаешь очей

отсоединили контакт, и огонь, что был зрим и вещен
и пронизывал кровь, пейзажи, детей и женщин,
разложился на циклы пикселей, знаков, трещин,
а совсем не лучей

эта боль так стара, что определяет мимику, взгляд и почерк,
ледяным металлическим наливается возле почек,
и кто там вокруг ни бегает, ни хлопочет -
ты повсюду ничей

Ныне, в среднем возрасте, он начал понимать, что любовь - и не божественная благодать, и не иллюзия; он увидел в ней человеческий акт становления, состояние, которое поминутно и день ото дня творят и совершенствуют воля, ум и сердце.

Каждый из нас в своей личной Фабрике может считать, что коридор уже выбран и ловушка захлопнулась, что мы движемся предначертанным маршрутом к той или иной неотвратимой судьбе (светлая грёза или жуткий кошмар, рутина или гротеск, хорошо или плохо), - но достаточно одного лишь слова, взгляда, достаточно оступиться, и златой чертог превращается в подзаборную канаву, а крысиный лабиринт - в зелёную улицу. Конечный пункт у всех один, а вот маршрут - отчасти выбираемый, отчасти предопределённый - у каждого свой и меняется в мгновение ока. Я думал, моя ловушка захлопнулась много лет назад, а оказывается, всё это время я лишь ползал по циферблату. И только сейчас скрипит люк, только сейчас начинается настоящий путь.

Мне Река говорила:
— Весь мир — твой родимый дом.
Но нужнее ты там,
где пустыни и пепелища.
Береги в себе жизнь,
даже если покрылась льдом.
И пытайся всегда
быть
глубже,
полней
и чище.

Плывущий юноша был
Красою русалки тронут,
Прижимаясь телом к нему,
Cмеясь, погружаясь в омут,
Она забыла в жестоком блаженстве,
Что даже любимые тонут.

Из окна моего уже пошел дым.
Светофоры мигают жёлтым.
Повсюду нитки, клейстер на плите,
Ты на полу в полусобранном виде.

Готов признаться, получилось не очень классно,
Пассатижи лежат в луже красной.
Не удалось собрать тебя по кускам,
А цель казалась так близка.

Ползи, мой огонёк, вверх по занавеске,
Души меня, мой угарный газ,
Каждый кусочек разобранной принцессы
Я поцелую в последний раз.

По квартире ношусь с зажигалкой,
Пусть горит всё - мне не жалко.
Полыхают шторы и обои,
Вместе с дымом я отправлюсь за тобою.

С меня сдирает кожу пламя, а я хохочу,
Должно быть больно очень-очень, ну, а мне ничуть.
Слышу, псина соседская залаяла,
И мое тело сразу в пламени растаяло.

Ползи, мой огонёк, вверх по занавеске,
Души меня, мой угарный газ,
Каждый кусочек разобранной принцессы
Я поцелую в последний раз.

Безумец, нашедший чашу с водой,
Чувствуя жажды гнет,
И рта своего не смочил, боясь,
Что луна его проклянет,
Стоит лишь сделать один глоток
И сердце его умрет.
Я в октябре тоже чашу нашел,
Как кость, была сухая она,
По этой причине безумен я
И ночи мои без сна.

Всё, что на свете грустно, убого и безобразно:
Ребенка плач у дороги, телеги скрип за мостом,
Шаги усталого пахаря и всхлипы осени грязной -
Туманит и искажает твой образ в сердце моем.

Как много зла и печали! Я заново все перестрою -
И на холме одиноко прилягу весенним днем,
Чтоб стали земля и небо шкатулкою золотою
Для грез о прекрасной розе, цветущей в сердце моем.

Меня любят и уважают все, кто со мной плохо знаком.

Нужно только моё согласие, моя добрая воля, моё любовное отношение - чтобы всё оказалось для меня хорошим, полезным, неспособным повредить мне.

- Папа, что с ними происходит после смерти?
- По телевизору интереснее рассказывают.

- Разве ваше материнское сердце не запрещает вам разрушать идеалы вашего сына?
- А с истиной-то как же быть?

Исида я, и только мною живы
И жизни влажный жар, и смерти хлад,
И звезды, и моря, и лунные приливы,
И таинства страданий и услад.
Я — мать! Я — плоть земли, расцветшей по весне!
Я — нежный плеск волны, клонящейся к волне!
Вернется всё: и жизнь, и смерть, и страсть, и месть, и свет, и тьма — ко мне!
Ко мне!

Мы ведь здесь создаем тайну, а тайна никогда не бывает идеальной.

Нет, сама история - не объяснение, это сеть - сеть, через которую течёт истина. Эта сеть ловит какую-то часть истины, но не всю, никогда не всю - лишь столько, чтобы мы могли сосуществовать с необычайным и оно нас не убивало. ... Ведь иначе оно обязательно, непременно это сделает.

1

Со мной с утра не расставался Дождь.
— О, отвяжись! — я говорила грубо.
Он отступал, но преданно и грустно
вновь шел за мной, как маленькая дочь.

Дождь, как крыло, прирос к моей спине.
Его корила я:
— Стыдись, негодник!
К тебе в слезах взывает огородник!
Иди к цветам!
Что ты нашел во мне?

Меж тем вокруг стоял суровый зной.
Дождь был со мной, забыв про все на свете.
Вокруг меня приплясывали дети,
как около машины поливной.

Я, с хитростью в душе, вошла в кафе.
Я спряталась за стол, укрытый нишей.
Дождь за окном пристроился, как нищий,
и сквозь стекло желал пройти ко мне.

Я вышла. И была моя щека
наказана пощечиною влаги,
но тут же Дождь, в печали и отваге,
омыл мне губы запахом щенка.

Я думаю, что вид мой стал смешон.
Сырым платком я шею обвязала.
Дождь на моем плече, как обезьяна,
сидел.
И город этим был смущен.

Обрадованный слабостью моей,
он детским пальцем щекотал мне ухо.
Сгущалась засуха. Все было сухо.
И только я промокла до костей.

2

Но я была в тот дом приглашена,
где строго ждали моего привета,
где над янтарным озером паркета
всходила люстры чистая луна.

Я думала: что делать мне с Дождем?
Ведь он со мной расстаться не захочет.
Он наследит там. Он ковры замочит.
Да с ним меня вообще не пустят в дом.

Я строго объяснила: — Доброта
во мне сильна, но все ж не безгранична.
Тебе ходить со мною неприлично. —
Дождь на меня смотрел, как сирота.

— Ну, черт с тобой, — решила я, — иди!
Какой любовью на меня ты пролит?
Ах, этот странный климат, будь он проклят! —
Прощенный Дождь запрыгал впереди.

3

Хозяин дома оказал мне честь,
которой я не стоила. Однако,
промокшая всей шкурой, как ондатра,
я у дверей звонила ровно в шесть.

Дождь, притаившись за моей спиной,
дышал в затылок жалко и щекотно.
Шаги — глазок — молчание — щеколда.
Я извинилась: — Этот Дождь со мной.

Позвольте, он побудет на крыльце?
Он слишком влажный, слишком удлиненный
для комнат.
— Вот как? — молвил удивленный
хозяин, изменившийся в лице.

4

Признаться, я любила этот дом.
В нем свой балет всегда вершила легкость.
О, здесь углы не ушибают локоть,
здесь палец не порежется ножом.

Любила все: как медленно хрустят
шелка хозяйки, затененной шарфом,
и, более всего, плененный шкафом —
мою царевну спящую — хрусталь.

Тот, в семь румянцев розовевший спектр,
в гробу стеклянном, мертвый и прелестный.
Но я очнулась. Ритуал приветствий,
как опера, станцован был и спет.

5

Хозяйка дома, честно говоря,
меня бы не любила непременно,
но робость поступить несовременно
чуть-чуть мешала ей, что было зря.

— Как поживаете? (О блеск грозы,
смиренный в тонком горлышке гордячки!)
- Благодарю, — сказала я, — в горячке
я провалялась, как свинья в грязи.

(Со мной творилось что-то в этот раз.
Ведь я хотела, поклонившись слабо,
сказать:
— Живу хоть суетно, но славно,
тем более, что снова вижу вас.)

Она произнесла:
— Я вас браню.
Помилуйте, такая одаренность!
Сквозь дождь! И расстоянья отдаленность! —
Вскричали все:
— К огню ее, к огню!

— Когда-нибудь, во времени другом,
на площади, средь музыки и брани,
мы б свидеться могли при барабане,
вскричали б вы:
— В огонь ее, в огонь!

За все! За дождь! За после! За тогда!
За чернокнижье двух зрачков чернейших,
за звуки, с губ, как косточки черешни,
летящие без всякого труда!

Привет тебе! Нацель в меня прыжок.
Огонь, мой брат, мой пес многоязыкий!
Лижи мне руки в нежности великой!
Ты — тоже Дождь! Как влажен твой ожог!

— Ваш несколько причудлив монолог, —
проговорил хозяин уязвленный. —
Но, впрочем, слава поросли зеленой!
Есть прелесть в поколенье молодом.

— Не слушайте меня! Ведь я в бреду! —
просила я. — Все это Дождь наделал.
Он целый день меня казнил, как демон.

Я бы вам поверил, если бы вы не целились в меня моим же оружием.

Вот видите, что за негодную вещь вы из меня делаете? На мне вы готовы играть; вам кажется, что мои лады вы знаете; вы хотели бы исторгнуть сердце моей тайны; вы хотели бы испытать от самой низкой моей ноты до самой вершины моего звука; а вот в этом маленьком снаряде - много музыки, отличный голос; однако вы не можете сделать так, чтобы он заговорил. Чёрт возьми, или, по-вашему, на мне легче играть, чем на дудке? Назовите меня каким угодно инструментом, - вы хоть и можете меня терзать, но играть на мне не можете.

Шекспировские клоуны, у которых так много юмора, мне симпатичны, но у них есть злобные черты, из-за чего они отдаляются от Бога. Я ценю шутки, так как я Божий клоун. Но я считаю, что клоун идеален, только если он выражает любовь, иначе он не является для меня Божьим клоуном...