- На фильмы, которые я действительно хочу посмотреть, я всегда хожу одна.
- А на фильмы, которые ты меньше хочешь посмотреть?
- Я их просто не смотрю.

Старик улыбнулся и с таинственным видом поманил меня к себе, но, когда я подошёл, вдруг заколебался. Увидев, сто вол поднял голову, он наказал ему:
- Не подслушивай, опусти башку.
И вол опустил голову. Тогда старик прошептал:
- Я боюсь, он поймёт, что пашет один. А так он слышит имена, думает, что другие волы тоже пашут, и работает живее.

Умереть под комбайном - это скучно.

 В течение всей своей жизни я даже на йоту не приближусь к подобию того, каким я был создан, оставаясь лишь тем, кем я стал, благодаря этому миру.

Человеческий мозг живёт в двадцатом веке; сердце большинства людей - всё ещё в каменном.

Массовые казни на востоке свидетельствовали, как это ни парадоксально, о страшном, нерушимом единстве человечества. Какими бы беспощадными и ко всему привычными ни были бы наши солдаты, никто из них не мог стрелять в женщину-еврейку, не вспомнив жену, сестру или мать, убивать еврейского ребёнка, не увидев перед собой в расстрельном рве родных детей. Их поведение, зверства, алкоголизм, депрессии, самоубийства, равно как и мои переживания, доказывали: другой существует, и тот другой – человек; и нет ни такой воли, ни идеологии, ни такой степени безумия и количества алкоголя, которые могли бы разорвать имеющуюся связь, тонкую, но прочную.

Историю нации как и историю индивидуума составляет скорее то, что забыто, нежели то, что памятно. История - процесс не столько накопления, сколько утраты: в противном случае мы, прежде всего, не нуждались бы в историках.

Хитрая речь спит в глупом ухе.

Земля!
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот.
Дымом волос над пожарами глаз из олова
дай обовью я впалые груди болот.
Ты! Нас — двое,
ораненных, загнанных ланями,
вздыбилось ржанье оседланных смертью коней.
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями,
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней.
Сестра моя!
В богадельнях идущих веков,
может быть, мать мне сыщется;
бросил я ей окровавленный песнями рог.
Квакая, скачет по полю
канава, зеленая сыщица,
нас заневолить
веревками грязных дорог.

Вот и выбирай: либо напрягайся и смотри на то, что появляется из тумана, хотя смотреть больно, либо расслабься и пропади во мгле.

- Мятные пластинки сделаны для того, чтобы делиться с друзьями, не так ли?
Она чертовски ошибалась на этот счёт: мятные пластинки созданы для того, чтобы пожирать их в единоличном приступе обжорства, предпочтительно в запертой комнате, но я не осмелилась это сказать.

...я сомневаюсь, что в мире столько умысла, сколько некоторые подозревают.

Когда я слышу о том, что дети быстро забывают, что они быстро прощают, что они чувствительны, у меня это влетает в одно ухо и вылетает из другого. Дети умеют помнить, скрывать и убивать холодом тех, кто им не нравится.

Каждый человек - это результат многих миллионов случайностей, малая толика из них - крупные и значительные, остальные, как правило, почти неощутимы, но поражают человека подобно радиоактивному излучению.

Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны «Мертвые души», построена Волховская гидростанция, совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь «уйди-уйди», написана песенка «Кирпичики» и построены брюки фасона «полпред ». В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно — как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода.

Вверяться стоит только лекарству такого врача, который не ленится тебя понимать.

- А мне так и сидеть здесь?
- Что ты, дорогая: мы вернёмся голодные.

Жизнь — это просто мерцающий в темноте свет.

И именно появление чего-то или кого-то непредсказуемого внутри пространства, вполне привыкшего к своему содержимому, создаёт ощущение события.

Эти капли в течение короткого времени существуют в облаках на большой высоте. Вокруг них холод, но совершенный покой. В неподвижном «кармане» их температура падает до 40 градусов. Они должны были бы превратиться в лёд, но они не хотят, они парят в полном покое и равновесии.