Люди рождаются равными, но разными.

У вас в отечестве, если гений, значит - поводырь, и на плече твоём - тяжкая длань вечно слепой отчизны.

Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство рабойничье.

Все верят только тому, что уже знают.

Время подлинных свершений не относится ни к прошлому, ни к настоящему, ни к будущему.

- Мне страшно. Спаси меня.
- От чего тебе страшно?
- От человека.
- Это бывает. Страх от человека - в порядке вещей. Знаешь ли, милая, человек такая тварь: человек может сказать тебе гадость, или сунуть напильник под ребро, или посвятить тебя в свой внутренний мир, или попросить взаймы денег.

– В таком большом тумане только агукук может летать над морем. Агукук летает на острова охотиться, а иной раз малых детенышей нерпичьих схватывает. У агукук глаза такие – и в тумане, и темной ночью видит, как днем. На то она сова. Самая большая и самая сильная сова.

– Вот бы и мне такие глаза, – прошептал сухими губами Кириск. – Я бы сейчас разглядел бы, в какую сторону нам плыть, и мы быстро доплыли бы к земле и стали бы пить, пить много и долго… Вот бы и мне такие глаза…

– Эх, – вздохнул Орган. – Каждому даны свои глаза.
 

Каждый достоин лишь того мира, который он способен защитить сам.

Чудо - это то, что кажется невозможным, но происходит.

Ты в невзрачном неровном крое.
Ты в любовь не поверишь, кроме 
той, что выше родства по крови.
Мне так странно всё это, но

я люблю тебя за другое.
Я люблю тебя за другое.
Убеждённо. Уже давно. 

Сколь бы ни был твой мир огромен, 
полнокровен — он тих, укромен... 
И огромному миру вровень
все порывы твои. Но знай —

я люблю тебя за другое.
Я люблю тебя за другое —
то, что сложно понять, назвать...

Недоверчиво хмуришь брови.
Отрицательные герои 
для тебя — на меня похожи
и манерами, и с лица...

Я ни капельки не расстроен —
я люблю тебя за другое.

...и за всё остальное тоже.
От начала и до конца.

Ты попадёшь на TV вероятней, чем в рай.

Наутро я вспрыгнул с постели с радостным кличем - и шустро впрыгнул обратно, уже похныкивая.

Границы? Не видел ни одной. Правда, слышал, они есть в головах у некоторых людей.

- Ведь оба психами мы быть не можем.
- Почему нет?

«Кого ты любишь? По именам назови!» —
и ты отвечаешь сквозь смех,
что все-все-все на свете достойны любви,
поэтому любишь всех.

Что всё вокруг по сути — одна любовь.
Здесь не нужны имена.
И в безграничной любви может быть любой.
Ты любишь всех. И меня.

Люди проходят мимо — я их не люблю.
Их взгляды с тоской ловлю.
«Вспыхни, любовь! Во мне воспылай, молю!» —
но чувство равно нулю.

Где научилась с чувством таким жить?
Туманы каких сект
вдыхала, чтобы включить режим
«Отныне люблю всех»?

Сколь беззаботны эти слова твои,
столь неподъёмен груз:
Ты можешь всем людям признаться в своей любви,
я — даже тебе боюсь.

Я не веду с самим собою бесед,
чтоб не пойти ко дну,
но знаю: мне было бы проще любить всех,
чем разом за всех — одну.

Мы, греки, народ угрюмый. Самоубийство для нас не пустой звук. Вывешивать гирлянды после того, как твоя собственная дочь наложила на себя руки, с нашей точки зрения, лишено всякого смысла. Моя йиа-йиа никак не может понять одного: почему в Америке все притворяются счастливыми?

Мы источник веселья — и скорби рудник.
Мы вместилище скверны — и чистый родник.
Человек, словно в зеркале мир — многолик.
Он ничтожен — и он же безмерно велик!

Радость есть особая мудрость.

Вынести можно всё. Непосильная боль убивает мгновенно.