Абсурд не освобождает, он сковывает.

— Ты был? Ну как?

— Да ничего.

— Народу было много?

— Сначала не очень. Пришёл я — стало значительно больше.

Наяды, обитательницы вод,
Поящих землю свежестью прохладной,
Вы видите, как праздный, безотрадный
Другой поток из глаз моих течет.

Дриады, страшен ваших стрел полет,
Они сверкнут — и пал олень громадный,
Вы видели глаза, чей беспощадный
Единый взгляд в сердца позором бьет.

Хотите видеть слезы горькой муки?
Оставьте ваши воды, ваши луки,
Идите, нимфы милые, сюда.

Здесь тусклы дни, и ночи здесь бессонны,
Но стрелы есть в глазах разящих доны,
В моих глазах — прозрачная вода.

В освещении лунном мутненьком,

Проникающем сквозь окно,

Небольшим орбитальным спутником

Бог снимает про нас кино.

Из Его кружевного вымысла

Получился сплошной макабр.

Я такая большая выросла,

Что едва помещаюсь в кадр.

Но и в смерти присутствует слово «жить».

В перезревшем яблочке червячок

фитильком затеплился и погас.

Не закончен мир, там, где сеет бог,

мышь скребётся, дремлет кошачий глаз.

Тайна яблока — вся про нас.

У меня оружие слабо — и только имеет ту цену, что оно моё собственное, что я взяла его в моей тихой жизни, а не из книг, не понаслышке...

— В поездке ты сможешь поближе познакомиться со своей дочерью: о чём она мечтает, чего боится...

— Хелен, а это обязательно?

— Джейк!

— Но я боюсь.

Я верю тому, что меня убеждает.

Произведение искусства требует времени, чтобы созреть и окрепнуть. Если начать судить его слишком рано, можно ошибиться в оценке.

Продай свой ум и купи замешательство.

Жизнь сжимается и расширяется пропорционально нашей смелости.

Трудна жизнь тревожного подростка. Силы растут день ото дня, но их никогда не хватает на все испытания: испытания растут быстрее.

Волнение от предстоящей поездки всё росло, а вместе с ним рос я сам.

Мне нравилось смотреть, как алые вагоны, помедлив, въезжали на запасные пути, потом выписывали неторопливый круг по площадке и показывались из-за кирпичного домика, высекая из проводов лихую искру. Но ещё  больше почему-то волновал вид старых жёлто-бордовых трамваев, которые стояли в тупиках и годами не трогались с места. Это была не жалость или, по крайней мере, не только жалость. Старинные, то выгоравшие на солнце, то утопавшие в снегах вагоны не были руинами. Они могли двигаться, как могла бы и сегодня выстрелить исправная фузея восемнадцатого века. Казалось, эти трамваи каждую минуту ждали отправки. Вот-вот мог зайти человек, сесть в обитое дерматином кресло, поворотом рукоятки поднять дугу, включить мотор и пустить вагон в путь. Но ежеминутное ожидание ничем не кончалось ни зимой, ни летом. Наверное, именно этот тревожный заряд холостого ожидания волновал меня в старых трамваях.

Туман, это бледное животное, высосал за ночь зеленый сок из листьев.

Мы не можем избежать страха. Можем только превратить его в спутника, который сопровождает нас в наших захватывающих приключениях... Рискуйте каждый день — чуть-чуть или по-крупному, — и позже вы почувствуете себя замечательно.

— Я сделал кофе, а потом вспомнил, что вы его не пьёте, и выпил сам всё сам. Ты поспала?

— Да. А ты поспал?

— Нет, но я перебрал семнадцать вариантов, как нам быть, с учётом того, что у нас нет паспортов, мы не знаем английского, у меня на счёте 525 долларов и я швырнул в лицо директрисе дохлую летучую мышь.

Я двигаюсь сквозь

триллионы молекул

они расступаются

расчищая мне путь

а другие триллионы

с обеих сторон 

остаются на месте.

Дворник на ветровом стекле 

Начал скрипеть.

Дождь прекратился.

Я остановился.

На углу

мальчик

в жёлтом дождевике

держит за руку маму.

А д м и н и с т р а т о р. Самый лучший способ утешить принцессу — это выдать замуж за человека, доказавшего свою практичность, знание жизни, распорядительность и состоящего при короле.

К о р о л ь. Вы говорите о палаче?