В ы ш н е в с к а я. Одно меня беспокоит: ваша нетерпимость. Вы постоянно наживаете себе врагов.
Ж а д о в. Да, мне все говорят, что я нетерпим, что от этого я много теряю. Да разве нетерпимость недостаток? Разве лучше равнодушно смотреть на Юсовых, Белогубовых и на все мерзости, которые постоянно кругом тебя делаются? От равнодушия недалеко до порока. Кому порок не гадок, тот сам понемногу втянется.

Это мой лучший друг. Под этим я подразумеваю, что иногда мы с ним кряхтим и странно смотрим друг на друга.

Чёрт, женщина, ты всегда убиваешь за ужином?

Знаешь, в чём прелесть брака? Тебе не нужно принимать решения.

Мы не должны доверять писателю свои тайны, это несправедливо по отношению к нему. Ведь его призвание - открывать тайны, а не хранить их, это заложено в нём от рождения, и другим он быть просто не может. Он должен открывать тайны словами так же, как живописец открывает их с помощью цвета. Писатель, если он собой что-то представляет, это катализатор.

Его тело-клетка выглядит абсолютно респектабельно, но сквозь прутья на вас смотрит дикое животное.

- Меньше всего мне хочется гнить в земле. От одной мысли у меня клаустрафобия. Пусть меня кремируют и развеют над рекой Вилламент, и я спокойно поплыву в неведомое.
- Из реки пьют коровы и лошади.
- И что?
- Ну, какая-нибудь корова попьет водички вместе с тобой и сделает свои делишки на поле. Затем придёт фермер, вспашет его, и ты окажешься в холодной черной земле.
- Не шути насчёт загробной жизни.

Положиться можно лишь на себя, а это довольно хреновый расклад, если ты человек ненадёжный.

- Никого мы не обдираем. Мы плетём грёзы. Мы художники, ты и я.
- И мошенники.
- А бывают другие художники?

Я всё это хорошо изучил, Убертин, ведь и я был среди тех, кто рассчитывает добыть истину каленым железом. Но запомни, что накал истины иной, от иного пламени.

Когда я слышу слово «дискурс», я хватаюсь за свой симулякр.

Это его проблема. Не навязывай её мне.

Его не задевали ни оскорбления, ни физическая боль. Он думал о куске стекла. Слова и удары проходили через него, как свет проходит через стекло. В такие моменты он превращался в призму, разлагавшую спектр собственных реакций, отсекавшую те из них, которые могли бы его ослабить: стыд, боль, страх...

Делать всё чуть-чуть лучше, чем нужно. Чуть больше. Чуть крепче. Чуть красивее.

— Сударь, — сказал он, устремив на него пристальный взгляд, — по-вашему, это кролик?
— Да, милорд, — нагло ответил плут, — это кролик джунглей.
— А этот кролик не мяукал, когда его убивали?
— Мяукал! Что вы, милорд! Кролик! Клянусь вам…
— Не клянитесь, — холодно заметил мистер Фогг, — лучше вспомните о тех временах, когда кошки в Индии считались священными животными. Хорошие тогда были времена!
— Для кошек, милорд?
— Пожалуй, и для путешественников.

...но физиологию знать важно, особенно если собираешься кого-нибудь оскорбить.

Перед ним стояли два Дарта Вейдера из первого отдела — они шумно, с присвистом, дышали и механическими голосами обсуждали какую-то статью — не то «Огонька», не то Уголовного кодекса...

Для паука, в силу его натуры, плетение паутины неизбежно. А для людей неизбежно создание религий. Пауки не могут не плести тенета, а люди не могут не творить символы. На то и дан человеку мозг, чтобы отливать хаотический опыт в поддающиеся управлению знаки. Порой эти символы почти соответствуют сосредоточенной вовне реальности, находящейся за пределами нашего опыта; я имею в виду научное знание и здравый смысл. Порой, наоборот, символы почти не связаны с реальностью - в случае паранойи или бредового состояния. Но чаще всего в символах смешана реальность и фантазия; в этом случае мы получаем религию. И хорошие, и плохие религии - все они основаны на смеси истины и вымысла.

- Неужели только я думаю, что это существо?
- Может, нам повезло, и мы имеем дело с нормальным человеческим психопатом?
- Можем только надеяться.

Вы, видно, считаете, что я отстала от времени? Ну и пусть. Меня не прельщает идти в ногу с таким временем.