Мне просто сказали: "Ползи туда и устрой скандальчик".

Не мёртво то, что в вечности пребудет,

Со смертью времени и смерть умрёт.

Увидимся, когда упадёт занавес.

Как люди могут называть себя обществом, если они не общаются?

Художник должен уметь летать.

Потом, освещая себе путь зажигалкой, спустился на кухню за скотчем. Вернулся он мокрый до колен.

— На кухне полно воды, — весело сообщил он. — А по гостиной плавают диван и кресла. За бутылкой пришлось гоняться по всей кухне почти вплавь. Когда вещи не на местах, они так забавно выглядят. Даже холодильник, такой большой и такой глупый, вдруг вообразил себя пробкой и поплыл.

Время — до жестокости равнодушная волна.

Нет нужды знать, куда ведёт тропа, просто иди по ней.

— Слушай, сынок, природа - как взбесившийся мусоровоз: горяча, быстра и полна хлама.

— Что?

— Природу никак не остановить!

господи мой, прохладный,

простой, улыбчивый и

сплошной

тяжело голове, полной шума,

дребезга, всякой мерзости

несмешной

протяни мне сложенные

ладони да напои меня

тишиной

я несу свою вахту, я отвоёвываю у х

крошечный вершок за

вершком

говорю всем: смотрите, вы

всемогущие (они тихо друг другу:

"здорово, но с душком")

у меня шесть рейсов в неделю,

господи, но к тебе я пришел

пешком

рассказать ли, как я устал быть

должным и как я меньше

того, что наобещал

как я хохотал над мещанами,

как стал лабухом у мещан

как я экономлю движения,

уступая жилье сомнениям и

вещам

ты был где-то поблизости,

когда мы пели целой кухней,

вся синь и пьянь,

дилана и высоцкого, все лады

набекрень, что ни день, то

всклянь,

ты гораздо дальше теперь,

когда мы говорим о дхарме и

бхакти-йоге, про инь и ян

потому что во сне одни

психопаты грызут других, и

ты просыпаешься от грызни

наблюдать, как тут месят,

считают месяцы до начала

большой резни

что я делаю здесь со своею

сверхточной оптикой, отпусти

меня, упраздни

я любил-то всего, может, трёх

 человек на свете, каждая

скула как кетмень

и до них теперь не добраться ни

поездом, ни паромом, ни

сунув руку им за ремень:

безразличный металл,

оргстекло, крепления,

напыление и кремень

господи мой, господи,

неизбывные допамин и

серотонин

доживу, доумру ли когда до

своих единственных именин

побреду ли когда через всю

твою музыку, не закатывая

штанин

через всю твою реку света, все

твои звёздные лагеря,

где мои неживые братья меня

приветствуют, ни полслова не

говоря,

где узрю, наконец, воочию -

ничего не бывает зря

где ты будешь стоять спиной

(головокружение и джетлаг)

по тому, как рябью идет на

тебе футболка, так, словно под

ветром флаг

я немедленно догадаюсь, что

ты ревешь, закусив кулак

Если я хочу достаточно долго, я могу.

— Ты несчастен?

— А есть варианты?

Пересекши край двора,
Гости на гулянку
В дом невесты до утра
Перешли с тальянкой.

За хозяйскими дверьми
В войлочной обивке
Стихли с часу до семи
Болтовни отрывки.

А зарею, в самый сон,
Только спать и спать бы,
Вновь запел аккордеон,
Уходя со свадьбы.

И рассыпал гармонист
Снова на баяне
Плеск ладоней, блеск монист,
Шум и гам гулянья.

И опять, опять, опять
Говорок частушки
Прямо к спящим на кровать
Ворвался с пирушки.

А одна, как снег бела, бела,
В шуме, свисте, гаме
Снова павой поплыла,
Поводя боками.

Помавая головой
И рукою правой,
В плясовой по мостовой,
Павой, павой, павой.

Вдруг задор и шум игры,
Топот хоровода,
Провалясь в тартарары,
Канули, как в воду.

Просыпался шумный двор.
Деловое эхо
Вмешивалось в разговор
И раскаты смеха.

В необъятность неба, ввысь
Вихрем сизых пятен
Стаей голуби неслись,
Снявшись с голубятен.

Точно их за свадьбой в след
Спохватясь спросонья,
С пожеланьем многих лет
Выслали в погоню.

Жизнь ведь тоже только миг,
Только растворенье
Нас самих во всех других
Как бы им в даренье.

Только свадьба, вглубь окон
Рвущаяся снизу,
Только песня, только сон,
Только голубь сизый.

Один друг научил меня: ты можешь быть счастливым либо несчастным. И то и другое требует одинаковых усилий.

Если это необходимо, господа, то это должно быть сделано.

— Марко, ты лопухнулся! Теперь ты прямо как я. Да-а-а.

— Что? Нет! Я всего разок ошибся.

— Нет, ты лопухнулся в точности как я. Ну и как? Приятно, правда?

Сидеть за пишущей машинкой или водить карандашом по бумаге — это физическое действие. В духовном плане это означает выглядывать из почти забытого окна, позволяющего видеть обычные вещи в необычной перспективе, под углом, преобразующим обыденное в сверхъестественное. Работа писателя состоит в том, чтобы смотреть сквозь это окно и сообщать о том, что он там увидит.

Но иногда окно вдруг оказывается разбито. И это, пока я писал эту повесть, занимало меня больше всего: что происходит с наблюдателем, глядящим во все глаза, когда окно, отделяющее реальное от нереального, разбивается и во все стороны летят брызги стекла?

Прошу не торопить:
Тот падает, кто мчится во всю прыть.

Если хочешь узнать, как вкусна черника, спроси у пастуха или у перепёлки.

- Тебя что-то гложет?
- Ты поверишь, если я скажу: "Комары"?
- Да, конечно. Каково это, когда безжалостная машина смерти выкачивает кровь из твоих вен?
- Чешется.