Игу всегда нравилось слушать отца, смотреть на него, когда он играет. Было не совсем верно говорить, что его отец играет. Иногда казалось наоборот: это труба на нем играет. Его щеки надувались, а затем опадали, словно он выдыхал в трубу весь воздух; золотые клапаны словно хватали его пальцы маленькими магнитами, заставляя их плясать неожиданными поразительными порывами. Он зажмуривался, пригибал голову и начинал раскачиваться, как будто его тело было буравом, вгрызавшимся все глубже и глубже в самый центр его существа, извлекая музыку откуда‑то из глубин живота.
Старший брат Ига пошел по той же самой линии и добился даже больших, пожалуй, успехов. ...
Он тоже имел свою манеру играть, отличную от папашиной. Его грудь так надувалась, что начинало казаться, будто сейчас от рубашки отлетят все пуговицы. Его глаза выпучивались, придавая ему постоянно удивленный вид. Он дергался в поясе подобно метроному. Его лицо сияло неземным счастьем, и иногда начинало казаться, что труба его захлебывается от хохота. Он унаследовал от их отца драгоценнейший дар: чем больше он что‑нибудь репетировал, тем менее отрепетированным казался этот номер, тем более естественно он звучал.
Психиатры рассказывают, что один солдат, раненный при Ватерлоо, сошёл с ума и впоследствии уверял всех и сам в то верил, что он убит при Ватерлоо, а что то, что теперь считают за него, есть только его тень, отражение прошлого. Нечто похожее на эту полусмерть переживаю теперь и я...
«Наплевать, – говорит она себе. – Я должна это сделать. Мне нечего терять, кроме своей гордости». И когда она пытается представить себе свою гордость, то видит нечто потёртое, унылое и никому не нужное.
Изменяя живое существо, вы создаёте его заново.
Кроме того, есть вещи настолько забавные, что человек должен или засмеяться, или умереть.
«Вечная слава спасителю отечества! Да живёт он века и расскажет о нас потомкам!»
Я переводил на язык цвета то, что видел, инстинктивно, без всякого метода, чтобы сказать правду не как художник, а как человек.
Всегда помни, что смех, который стучит в твою дверь и спрашивает: "Можно войти?" — не подлинный смех. Нет! Он — король и приходит туда и тогда, куда и когда ему вздумается.
Мне очень вредит моя деликатность, она исковеркала мне мою юность, моё детство и отрочество... Скорее так: скорее это не деликатность, а просто я безгранично расширил сферу интимного — сколько раз это губило меня...
Так всегда ничем не оправданный максимализм, каприз, жадность потом переходят в стенания и опускание рук. Либо всё, либо ничего - обыкновенная припадочная философия.
Живопись есть наука, и её следует рассматривать как изучение законов природы. В таком случае позволительно считать пейзажную живопись частью натурфилософии, а картины - опытами.
— ... Маленькие круглые печенюшки, всего четыре доллара за коробку. Деньги пойдут на благое дело.
— На какое?
— Что-что?
— Благое дело — в чём оно состоит?
— Ой, не знаю даже, — удивилась вопросу Кристин. — Наверное, фонд помощи инвалидам. Какая разница, в чём состоит дело, если оно доброе?
Дейл, так бы и поцеловал тебя в соображалку.
Говорят, что в океане
Кем именно хотели бы вы быть? Если в сможете ответить на этот несложный вопрос, ничто не станет у вас на пути.
Что такое рисование? Это умение пробиться сквозь железную стену, которая стоит между тем, что ты чувствуешь, и тем, что ты умеешь.
Раньше вы были прекрасны. Когда парк открылся, я вскрыл одного из вас: миллион маленьких идеальных кусочков. Но вас изменили, сделали этой "настоящей" дрянью: плоть и кости, совсем как мы. Сказали, что это улучшит впечатление от парка. А знаешь, в чём причина? Так дешевле. Твоя человечность экономична, как и твоё страдание.
А потом я попал в центр, потому что это у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я всё-таки пошёл в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: всё равно ведь, думаю, никакого Кремля я не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал.