— Ты же всегда меня учила оставаться собой.

— Я часто об это жалею.

Я знаю, чем пахнет отчаянье:

свечами,

надёжнейшим тылом углов за плечами,

где можно забыться и вновь уколоться

засохшим цветком в хрустале, из болотца.

Я знаю, что стоит отвага:

проститься

с благими намереньями очевидцев,

и клювиком, как вертишейка в апреле,

выстукивать вальсы, мазурки и трели.

Я знаю, что дадено каждому:

жажда,

таинственный складень, раскрытый однажды,

и золото рыбки в руках, что не чаешь,

которую нежишь и тихо качаешь.

Восемь, а не девять.

Он восемь голов

высунул, а одну еще,

выскочившую из воды

поспешно, вслед за другими,

отсек, травинкой

перерубая путь злу.

Огоньком осветил

журчащее поле,

Нагнулся, ценное

взял себе.

— Ты вежливым хоть раз бывал?

— В восемьдесят пятом. Худший год в моей жизни.

Мы там, где нужны. Мы нужны, где мы есть.

Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.

Это золото осеннее,
Эта прядь волос белесых —
Все явилось, как спасенье
Беспокойного повесы.

Я давно мой край оставил,
Где цветут луга и чащи.
В городской и горькой славе
Я хотел прожить пропащим.

Я хотел, чтоб сердце глуше
Вспоминало сад и лето,
Где под музыку лягушек
Я растил себя поэтом.

Там теперь такая ж осень…
Клен и липы в окна комнат,
Ветки лапами забросив,
Ищут тех, которых помнят.

Их давно уж нет на свете.
Месяц на простом погосте
На крестах лучами метит,
Что и мы придем к ним в гости,

Что и мы, отжив тревоги,
Перейдем под эти кущи.
Все волнистые дороги
Только радость льют живущим.

Дорогая, сядь же рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу.

— Знаете, необязательно всегда быть против. Если кто-то хочет учиться на модель, нельзя ему запрещать.

— Может и нет, но нельзя позволить модельной мафии запустить свои щупальца на территорию школы.

— Это нечестно по отношению к наркодилерам, им придётся ждать на стоянке.

Я сказала ему: убей для меня дракона,
и тогда он засмеялся и не ответил,
но лицо его стало покрываться зеленой
чешуей, и в крылья ударил ветер.
И он взлетел высоко, над деревьями и горами,
и не было ничего прекраснее и страшнее,
и его голос был ревущее пламя,
и солнце играло на переливавшейся шее.
И были крылья его величественны и упруги,

— Это ключ.

— Откуда он взялся?

— Он и бы здесь. Я просто не видела.

— Может, забьём на пейнтбол и посмотрим на большую белую акулу? Круто будет.

— Нет, не будет. Это будет глупо, а мы и так уже вляпались.

— Зато эту глупость мы придумали сами.

Я временами впадал в безумие, сменявшееся долгими периодами ужасного просветления.

Всё, что попадалось мне здесь, было так переменчиво, и мне теперь почти не хотелось узнать, что из этого настоящее, а что — нет. Мне не хотелось, чтобы проявочная эмульсия хранила готовый ответ. Который ждал бы меня по возвращении домой и, может быть, противоречил бы тому, что я предпочёл запомнить.

Ничто не гибнет. Все возвращается, но ты можешь не узнать того, кто вернется. 

Я привык держать свои желания в деревянной шкатулке, но они всё равно ускользали.

Боль так и работает. Она показывает, что у тебя внутри.

— Молодец, Дарья, твой куб буквально выпирает с плоскости рисунка. Тебе удалось создать иллюзию глубины.

— Я подумываю уйти в политику.

Да не согласен я на секс втроём с Крис. Хочешь разочаровать двоих человек? Позвони родителям. 

А наше испытание – это кризис и наблюдение.

Любой смотрящий на мир как на шахматы заслуживает поражения.