Ты ведь просто зрелищ хотел, не так ли? Поиграть в героев и королей... Ну а мы - статисты в большом спектакле, где никто не помнит своих ролей. Становись кем хочешь: на каждый дворик есть своя принцесса и свой дракон и вишневый сад, где закопан Йорик (лишь копни и вот он, - неглубоко). По уму - пора бы поставить точку, (оцени: я в меру свою ретив), только ты ведь цедишь нас по глоточку, как какой-то редкий аперитив, только ты все смотришь на нас упрямо, день и ночь, в упор, не смыкая глаз, потому и тянется эта драма или мелодрама, а может - фарс. Словно механические игрушки, раз за разом крутим один сюжет. И стреляли ружья (и даже пушки), только вот финала все нет и нет.

Жизни смысл - он верткий, как шарик ртути, не схватить, но правда - она видна, в том, как мы стремимся дойти до сути, докурить до фильтра, допить до дна, раствориться в дымке, почить в нетленке, добежать, допрыгаться, но достать, довести до грани, поставить к стенке, долюбить до гроба, дожить до ста. И опять впустую... По меньшей мере, мы пытались тысячи раз, поверь: победив врагов, ты подходишь к двери, открываешь дверь, а за нею - дверь! Ну а кто сценарий писал, не ты ли? Так поведай планы на жизнь вперед. Мы ведь тут такого наворотили, что никто вовеки не разберет.

И при всей безумности наших действий, каждый мнит достойный себя финал... Кто из нас стал тем, кем мечталось в детстве? Кто из нас об этом хоть вспоминал? Вот и я когда-то, когда был глиной (непросохшей, мягкой, сырой, пустой), шастал неприкаянной половиной по когда-то бывшей одной шестой. Сам себя искал сквозь года и страны, роль тянул, как тянет бурлак баржу... Но отныне знай: у меня есть планы, я тебе их тоже не расскажу. Потому как времени - на пределе, и придется мчаться во весь опор. Жаль, что ты не метишь нас, в самом деле, неприменным штампиком "best before:". Чтоб не клянчить день, не просить отсрочки,- знать свой час, мгновение, но зато, жизнь свою сыграть до последней строчки, до последней буквы, последней то…


Сити Таун

Я охвачена тихою паникой,я вступаю с Богом в торги,наперед обещаю быть паинькой и шепчу ему:"Помоги!"Обещаю грешить не часто,пить помалу и спать с одним-"Отжени от меня несчастья, за своей спиной схорони,теплым ветром ударь об окна и вручи мне незримый щит!"Я молю о защите,а Бог-то он ведь тоже не лыком шит.Вспоминает он досконально всю мою непутевую жизнь и в ответ громыхает:"Каналья!Не кощунствуй и не божись!"Видно,знает вернее,чем следствие,что меня не отмыть добела,что навряд ли придут в соответствие обещанья мои и дела...

И не то чтоб прямо играла кровь

Или в пальцах затвердевал свинец,

Но она дугой выгибает бровь

И смеется, как сорванец.


Да еще умна, как Гертруда Стайн,

И поется джазом, как этот стих.

Но у нас не будет с ней общих тайн –

Мы останемся при своих.


Я устану пить и возьмусь за ум,

Университет и карьерный рост,

И мой голос в трубке, зевая к двум,

Будет с нею игрив и прост.


Ведь прозрачен взор ее как коньяк

И приветлив, словно гранатомет –

Так что если что-то пойдет не так,

То она, боюсь, не поймет.


Да, ее черты выражают блюз

Или босса-нову, когда пьяна;

Если я случайно в нее влюблюсь –

Это будет моя вина.


Я боюсь совсем не успеть того,

Что имеет вес и оставит след,

А она прожектором ПВО

Излучает упрямый свет.


Этот свет никак не дает уснуть,

Не дает себя оправдать ни в чем,

Но зато он целится прямо в суть

Кареглазым своим лучом.

Вера Полозкова

Ты вновь эту руку целуешь,
повинной склонясь головой.
- Любовь, у кого ты ночуешь?
- У добрых людей, мой родной.

Ты скомкано и торопливо
бормочешь любезный пустяк:
- Любовь, ты все так же красива...
- Неправда, мой милый, не так.

И стайка полынного пепла
отпархивает от колес!..
- Любовь, от чего ты ослепла?
- От слез, моя радость, от слез.

Здравствуйте, врач! Я пришла к Вам лечиться.
Только не знаю пока, от чего.
Мне посчастливилось как-то влюбиться,
И закрутило меня, понесло…

Вот потому и пришла я в больницу!
Кругом бежит у меня голова!
В пятна слились незнакомые лица.
Скажете Вы, виновата весна?

Здравствуйте, врач! Пропишите лекарства.
Или диагноз поставьте какой…
Я отдаю за леченье полцарства!
Мне, понимаете, нужен покой.

Доктор, скажите, совсем что ли плохо?
Я безнадёжна? Смертельно больна?
Выдох-то есть, нет глубокого вдоха,
Только не с этим случилась беда…

Я уж сказала Вам, в чём вся проблема:
Есть человек, и меня он не ждёт.

Что ж, уважаемый, дайте хоть крема!
Раны помажем, авось заживёт.

Нелюбимые дети мешают своим матерям –
слишком громко стучат по тарелке и громко жуют,
и имеют привычку игрушки ломать и терять…
Нелюбимых детей не отправят, конечно, в приют,

их не станут лупить. Эти матери знают свой долг…
Правда, сказок не будет. Пустяк: эти дети хитры –
их во сне навещают Незнайка, дракон, диплодок –
говорят о мультфильмах, о правилах новой игры,

о диковинных странах. Не ужас, не мрак, не конец.
Ну, не дышат в макушку, не гладят по круглой щеке.
Их, возможно, какой-никакой, но любил бы отец.
Да отцы в этих случаях часто живут вдалеке.

Нелюбимые дети хотят заслужить похвалу:
они учатся рьяно, берут за барьером барьер.
Нелюбимые дети стоят в наказанье в углу
и невесело думают: «Видимо, я шифоньер».

У них рано случается первая рюмка и ночь.
Детский комплекс за ними ползёт, как гружёный вагон.
Они рано уходят из дома холодного прочь,
пополняя ряды
нелюбимых
мужей или жён.

Ника Невыразимова

Это цитата сообщения BorisovnaA Оригинальное сообщение

[495x700]

Читать далее...

Это цитата сообщения phthisiatr Оригинальное сообщение























Читать далее...

Это цитата сообщения Лённа Оригинальное сообщение

0000000000000000000000

[607x456]

МАСТЕР-КЛАСС...

[534x535]

000000000000000000000

Дети уходят из города
к чертовой матери.
Дети уходят из города каждый март.
Бросив дома с компьютерами, кроватями,
в ранцы закинув Диккенсов и Дюма.

Будто всегда не хватало колючек и кочек им,
дети крадутся оврагами,
прут сквозь лес,
пишут родителям письма кошмарным почерком
на промакашках, вымазанных в земле.

Пишет Виталик:
«Ваши манипуляции,
ваши амбиции, акции напоказ
можете сунуть в...
я решил податься
в вольные пастухи.
Не вернусь. Пока».

Пишет Кристина:
«Сами учитесь пакостям,
сами играйте в свой сериальный мир.
Стану гадалкой, ведьмой, буду шептать костям
тайны чужие, травы в котле томить».

Пишет Вадим:
«Сами любуйтесь закатом
с мостиков города.
Я же уйду за борт.
Буду бродячим уличным музыкантом.
Нашел учителя флейты:
играет, как бог».

Взрослые
дорожат бетонными сотами,
бредят дедлайнами, спят, считают рубли.
Дети уходят из города.
В марте.
Сотнями.
Ни одного сбежавшего
не нашли.

проживаешь жизнь, прогоняешь сон
а потом глядишь - а в руке песок
и всего-то счастья, что легок шаг
и всего-то горя, что сам - дурак.

ДЖУ

Тяжек груз условностей и правил,
а соблазны мучают и манят.
Тут поддался, там чуть-чуть слукавил.
Поболит душа и перестанет.

Чушь! И врать самим себе - не надо.
И пускай мне бросят: "Старомоден".
К счастью путь бесхитростен,как правда.
К светлому задворками - не ходят...

Оливер

Я вас любил. Любовь еще (возможно,
что просто боль) сверлит мои мозги.
Все разлетелось к черту на куски.
Я застрелиться пробовал, но сложно
с оружием. И далее, виски:
в который вдарить? Портила не дрожь, но
задумчивость. Черт! Все не по-людски!
Я вас любил так сильно, безнадежно,
как дай вам Бог другими — но не даст.
Он, будучи на многое горазд,
не сотворит — по Пармениду — дважды
сей жар в крови, ширококостный хруст,
чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст.

Иосиф Бродский.

И кто тебя придумал, такую рыжую, растрёпанную, тонкую, как тетрадь, что хочется дышать не Москвой – Парижами, и с Эйфелевой башни на всех чихать, и, обжигаясь крепами и багетами, глотать «Камю» на улице из горла – вангогово, матиссово, лафайетово захлёбываться городом фиолетовым и парками, раздетыми догола?

И кто тебе позволил вот так топорщиться, высовываясь сразу за все края? У ангелов – гляди – трафареты крошатся, стандартные шаблоны к чертям сбоят. Они бы сняли стружку небесным рашпилем по свыше узаконенным чертежам, но ты уже не помнишь себя вчерашнюю, целуешься с химерой (совсем не страшная!) и даже не пытаешься убежать – пускай ещё попробуют удержать.

Нам кто-то подмешал ледяную ветреность в коктейль из переулков, людей, мостов, когда полмира дразнит своей неспетостью, а мне и на тебя не хватает слов, когда любить – смешнее, чем быть серьёзными, когда идти – глупее, чем прыгать с крыш. Ты гладишь мне ладонь не губами – вёснами, такими же лохматыми и морозными, как этот ноябрёвый дурной Париж.

Светлана Ширанкова

Звонила мне любовница твоя
и сообщила про твою измену.
Я предложила интересней тему -
о бренности хотя бы бытия.

Oна ж своё - про вашу про любовь,
мол любишь ты её уже полгода.
А я ей рассказалa про погоду
от северных до южных берегов.

Она сказала, что ты нужен ей,
мол видеть бы тебя хотела мужем.
Я намекнула, что и мне ты нужен,
и изложила сводку новостей
(чем мужика несчастного делить) :
про Газу и Голанские высоты,
про новости политики и спорта...
Да мало ли что можно обсудить :
Россию захлестнул энцефалит,
а это не какая-то простуда!

Hе поддержала тем твоя зануда.
Cкажи ей, пусть мне больше не звонит.

Белка Савицая

В Москве взрывают наземный транспорт - такси, троллейбусы, все подряд.
В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто черен и бородат,
И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.
При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.
О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно, но много врут.
Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,
Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь.
Уже давно бы взыграла смута, но против промысла не попрешь.

И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах к шести утра,
Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.
Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,
Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется на Трубу
И дальше кружится по бульварам ("Россия" - Пушкин - Арбат - пруды) -
Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.
Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.
Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.
Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы необъясним.
Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.

И вот он едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих малышей
Ласкает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,
Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков,
Смешно целующихся подростков, смешно серьезных выпускников,
Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,
Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская, что нас убьют, -
И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя гранит,
Глядишь, еще и теперь не тронут: чужая молодость охранит...

...Едва рассвет окровавит стекла и город высветится опять,
Во двор выходит старик, не столько уставший жить, как уставший ждать.
Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев Творца,
Он ждет прощения, но Создатель не шлет за ним своего гонца.
За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.
Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.
Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,
Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.

И вот он едет.

Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк за бесплатный суп,
Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок, торчащих труб,
Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду юному лопуху,
Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,
Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого в оборот,
Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает и орет,
Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует наглый смерд,
Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь и смерть:
Как ангел ада, он едет адом - Аид, спускающийся в аид, -
Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит, что сам хранит).

Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем, в июне, в шесть,
Таю отчаянную надежду на то, что все это так и есть:
Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,
И мир, послушный творящей воле, не канет в бездну, пока я жив.
Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву глуша,
Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.

И вот я еду.

добрый Джа, Вселенная, Будда, Кришна, или кто приставлен мне помогать
я живу, как фея из сраной книжки, сдал отчёт до прошлого четверга
не беру чужое, не мажу белым, слышу скоп мелодий в своей груди
ты скажи мне просто, что я не сделал, где я бля еще-то не угодил?

ты подай мне знак-то, я ведь способный, вот кого не спросишь - все подтвердят
если вслух там стрёмно и неудобно, то письмом, во сне, как глаза глядят
я-то сдюжу, честно, всё высшим классом, так, как мне задумал великий ты
только можно больше без этой грязи, без вот этой мути и темноты?

я устал учиться лабораторно - острый лазер, скальпель, электрошок
я такой же искренний и упорный, если мне бывает и хорошо
не звонков друзьям на полночных крышах, хладных слов, наполненных немотой
я хочу уже очутиться выше, я хочу задуматься не о том

не проверки - сила, харизма, гибкость, натяженье нервов, удельный вес
лучше пусть - внезапность, и пусть - взаимность, и огромный мир на ладони весь
мир других открытий и новых вкусов, каждый шаг - неведомый водоем
это тоже сложно - я в курсе, в курсе - просто мы окажемся там вдвоем.

я серьезно - хватит вот этой драмы, прекрати ситкомовский балаган
будет солнце бликом на старой раме, и пути к неведомым берегам
разговоры, руки, тепло кровати, на двоих - огромные небеса
просто дай мне шанс, я уже на старте, с остальным - увидишь - я справлюсь сам.

Джек-с-Фонарём

Октябрь таков, что хочется лечь звездой
Трамваю на круп, пока контролер за мздой
Крадется; сражен твоей верховой ездой,
Бог скалится самолетною бороздой.

Октябрь таков, что самба звенит в ушах,
И нет ни гроша, хоть счастье и не в грошах.
Лежишь себе на трамвае и шепчешь - ах,
Бог, видишь, я еду в город, как падишах!

***

Схватить этот мир, взболтать, заглотать винтом,
Почувствовать, как лавина втекает ртом, -
Ликующая, осенняя, огневая;

Октябрь таков - спасибо ему на том -
А Тот, Кто уже придумал мое "потом", -
Коснулся щекой спины моего трамвая.


Полозкова Вера

Я могу ведь совсем иначе: оборки-платьица,
Мысли-фантики, губки-бантики; ближе к массам.
Я умею; но мне совсем не за это платится.
А за то, чтобы я ходила наружу мясом.

А за то, что ведь я, щенок, молодая-ранняя –
Больше прочих богам угодна – и час неровен.
А за то, что всегда танцую на самой грани я.
А за это мое бессмертное умирание
На расчетливых углях взрослых чужих жаровен.

А за то, что других юнцов, что мычат «а че ваще?»
Под пивко и истошный мат, что б ни говорили –
Через несколько лет со мной подадут, как овощи –
Подпеченных на том же гриле.


Полозкова Вера

А что, говорю, вот так, говорю, любезный.
Не можешь любить – сиди, говорю, дружи.
Я только могу тебя обнимать, как бездной.
Как пропасть ребенка схватывает во ржи.
А что, говорю я, дверь приоткрыв сутуло.
Вот терем мой, он не низок и не высок.
Я буду губами трогать тебя, как дуло
Беретты – между лопаток или в висок.
А что, говорю, там город лежит за дверью.
Пустыня, и в каждом сквере по миражу,
В руке по ножу, на лавочке по бомжу.
А я все сижу, гляжу и глазам не верю.
Сижу, говорю, и глаз с тебя не свожу.

Вера Полозкова