Спуск крутой и уже не первый,
И опять я с тобой не в ногу.
Подожди,отдышусь немного,
Это нервы.

Иногда замечаешь - плачу,
Но не видишь - несу всё дальше
Твой успех и мои, и наши
Неудачи.

Виновата сама - согласна.
Набрала, нагрузила клади,
А теперь извожу тетради.
Но напрасно

Облаков покой не взъерошу
Просьбой помощи - Имя в суе.
Там-то знают, что я несу и...
И не брошу.

Не Чужая

Я торговкой скупой подвожу итог,
Сколько будет (ну пусть) в человекоднях?
Дал мне всё. Нет, наверное, всё, что мог.
Отнял больше, чем в общем-то мог отнять.

Что взяла, извини, не смогу вернуть,
и такое не принято возвращать:
Пусть не очень и длинный,но всё же путь,
Дом наш будущий в сочной листве плюща,

И что сны в нашей комнате по ночам
Состоят (и более, чем на треть)
Из конфет и промокших насквозь зайчат.
И что есть, кому эти сны смотреть.

И стихи с надрывом, и эту злость,
И игру весёлую в верь-не верь...
Улеглось, вот только бы улеглось,
Прежде, чем откроешь входную дверь.

Не Чужая

Светлые, прозрачные глаза
твёрдости остывшего металла...
Не о вас ли много лет назад,
смолоду, я думала, мечтала?
Поздно мне пришлось вас повстречать,
да и посветили вы мне скупо...
Что же, мне об этом закричать?
Зарыдать?
Не стоит.
Поздно.
Глупо.

М. Алигер

В её глазах из-под ресниц сигналы s.o.s по всей планете.
В её блокноте не осталось неисписанных страниц. И сервер не отобразит страницы эти
По вечерам она включает телефон, ложится в ванну, не готовит ужин.
Стакан мартини пуст, автоответчик сломан, день спасён. И только кажется,
что голос чуть простужен.

Билеты бизнесс-класса на вчера. И в пачке сигарет, как в зале ожиданья, пусто.
Аэропортный coffee-shop закрыт и до утра ей будет сниться запрещённое искусство.
Она хотела умереть, но за неё уже сегодня кто-то умер,
ей было лень, она так любит лесть. И доверяет телефонным книжкам семизначный номер.

Она не помнит ни имён, ни дат. И лица всех знакомых для неё похожи.
С журнального стола поверх неё глядят фотомодели с грустными глазами на обложках.
Дорожки кокаина разлетелись в прах, холодный кофе помнит вкус её помады.
И вечером она мечтает о мечтах, а утром в зеркале боится своих взглядов...

Диана Аресьева

Слышу чьи то голоса … мама …
Так наверное с ума сходят …
А бывает так, что жить – рано?
По ошибке ведь мосты разводят …

Ты читала перед сном сказки,
И варила по утрам кофе …
Ведь для всех бывает жизнь разной –
Кто на выдохе живет, кто на вдохе …

Я теперь умею быть взрослой,
И ругаюсь иногда матом …
Оказалось быть одной – просто,
И сложней – чтоб кто- то был рядом

Раз - наушники, кроссовки,
Тишина. Рассвет. И ветер
На берёзах листья вертит.
Солнца шар бежит по бровке
Горизонта. Слепит, светит,

Два - забраться осторожно
Под горячий шёпот душа.
И, закрыв глаза, послушать
Шум воды - душой и кожей.
Стать спокойнее и лучше.

Три - тарелка пшённой каши,
Или гренки плюс глазунья,
В голове включаешь зуммер:
Как бы так, чтоб четко, важно,
Быстро, правильно, разумно.

На четыре - чёрный кофе.
Быстрый и обыкновенный,
Но горячий! И мгновенно
Разгоняет сон и кровь и...
И движение вселенной.

Пять - проверишь у порога
Телефон, ключи и деньги.
И шагнёшь в свой новый день и
Улыбнешься по дороге -
С богом!

Не Чужая

Взять метлу, залезть на крышу и расчистить махом небо,
Облака сгрести в охапку, бросить под ноги прохожим
Вот была б потеха людям….
То ли быль, а толи небыль –
Но моя душа на небо тоже капельку похожа

Про неё, мою старушку, нет поэзии и прозы,
Нет в газетах и полслова. И в журналах фото нет
Но она живет на свете,
Льет дождем на землю слезы,
И бредет по тротуарам в паре сношенных штиблет

А с потертой старой крыши, проржавевшей и покатой
По ночам она летает - ветром в поднебесья тишь
Иногда она страдает
В самолеты шлет раскаты
Ей в семейной непогоде бунтовать не запретишь

Каждый день в её ладонях сотни нитей бездорожий
А от края и до края не один лежит аршин
И она грозой весенней
Как мурашками по коже
Ходит по проспектам улиц. Бьется за стеклом витрин….

…Ливень пыль собьет с асфальта, втопчет в грязь остатки мела,
В городах расстелет лужи - часть былого куража,
Но, уставшая, под утро
Градом бить листву по скверам

Снова станет ясным небом женская моя душа…

Ольга Образцова

Если выбрал дорогу к счастью,
То в начале дороги надо
Изучать иерархию власти,
Пресмыкаясь под пузами гадов;
В ожиданьи удобного часа
Овладеть искусством улыбок
Накопить достаточно масок
Завести каталог ошибок
Уяснив, что люди - товары,
Научиться, как стать ценнее;

И начать наносить удары -
Потихоньку, затем сильнее,
Хорошо усвоив уроки
Нападения и обороны...
Да, законы жизни жестоки,
Но на то они и законы:
Из подвала добраться до крыши
(По пути фаршируясь злобой и фальшью)
Чтоб устроить трамплин повыше,
Чтоб с него улететь подальше

...Нет гарантий, что там тебя встретит счастье
Но, возможно, успеешь вдохнуть свободы
(До крови, до костей истоптав подошвы),
Наконец-то станешь сам себе мастер;
И вот тогда всем тем прошлым уродам
Отомстишь, с наслажденьем и трахнешь и грохнешь
(А повезёт - так и не заметишь,
Что и сам давно превратился в урода...)
А через полгода подохнешь

(Аааво)

А воздух его парфюма, пота и табака

Да старой заварки - стал нестерпимо вкусным.

Вдохнуть бы побольше, стать бы турбонаддувным.



Ты просишь:

- Можно я поживу у него пока?

Надеясь:

- Можно я поживу с ним?

Глотая:

- Можно я поживу в нем?..

Вера Полозкова

И ты не колдун, да и я никакая не ведьма.
Финалом любой нашей сказки гордился бы Гофман.
Мы все еще дети – усталые взрослые дети
С набором стандартных игрушек. До нашей Голгофы
Не сотни шагов, а всего лишь минуты истерик.
Твоих – с разбиванием пальцев, моих – со слезами.
В копилке – одной на двоих – громыхают потери.
Я знаю, что чудо случится. Но только не с нами.

slavka-bulavka

человек который тебе говорит прощай
превращается постепенно хотя на глазах но не сразу
в колумбийский кофе французской обжарки в китайский чай
в стекленеющую на морозе фразу
в черную точку всасывающую как черная же дыра
жадная жедыра ненасытная жедыра выползшая на сушу
и болит болит где-то в области отнятого ребра
и свербит свербит и просится просится все наружу...

Сергей Шестаков

Девочку маленькую обними, слёзки ей утри,
У неё что-то мяконькое вырастет внутри –
Трепетная бабочка, меховая мышь, цветок, -
Дай только срок.

А маленьких мальчиков, сколько ни обнимай,
Сколько их к сердцу своему ни прижимай,
Ничего внутри у них не разберёшь,
Так и живёшь.

Елена Касьян

Уходя, уходи. Не маячь у отверстых дверей.
Не используй спасения ради молящий хорей.
Не ищи к возвращенью любой подходящей лазейки.
Как известно, мужчины не плачут. А значит, не плачь.
Стисни зубы покрепче. Как страшную тайну, запрячь
в нутряные глубины характер привычливо-клейкий.

Уходя, уходи. Перережь пуповину корней.
Всё равно очевидно, что в горестной груде камней
золотые уже никогда не отыщутся слитки.
Приготовь усыпальницу глупой надежде: "А вдруг?!.."
и замкни, наконец, этот дантов хронический круг,
эту пошлую пьесу, где ты - словно кукла на нитке.

Уходя, уходи. Не расходуй себя на упрёк,
даже если понятно, на что же себя ты обрёк,
и дороги теперь - в пустоту, в одиночество, в омут...
Не заламывай руки в слепой безответной мольбе:
Карфаген твой навеки разрушен. Досталось тебе
только странное-странное хобби:
резьба по живому.

Александр Габриэль

Тебе на Гостинку, а мне - на Татарина-в-дом,
Тебе в Парк Победы, а мне - на Плато Поражений,
Ты вечно в движенье куда-то, я вечно ведом
В другую, в обратную сторону этих движений.

Я часто один, а тебя я ни разу одной
Не видел. Ты ангел, меня же попутал нечистый.
И я покупаю входные, но твой выходной
Ни разу не выпал на эти счастливые числа.

Я знаю, что миру тебя подарила зима,
Меня же принес бесконечный июльский пожар, но
Ты знаешь, я даже согласен с тобой на роман,
Хотя, если честно, мне нравятся малые жанры.

Аля Кудряшова

Переждать половину тоски, пережить середину зимы,
Изучить, наконец, все самые тайные шифры,
Объявить наше небо седьмым...
Но когда ты говоришь «мы»,
Мне хочется вычеркнуть все непарные цифры.

Елена Касьян

У него в арсенале – сто тысяч баек и умных лекций,
неисчислимое множество комбинаций,
под два метра самоиронии, есть чем хвастать.
Он ей, сразу видно, в отцы годится,
только вот досада – с ним интересно.

Он встречает её в метро в восемнадцать тридцать,
ей бы надо бояться – она смеётся.
Он берёт её за руку, будто ведёт над бездной;
за секунду ей делается семнадцать,
потом тринадцать.

То ли опыт возьмёт своё, то ли юношеские амбиции.
Он называет её радисткой, она же его - «отец мой».
В ресторанчике снова свободно то самое место;
ей бы надо бояться, она смеётся –
«имена твоих жён запоминанию не поддаются».
За соседним столиком часто
вытягиваются лица.

А она откидывается в кресло,
на секунду глаза закрывает – видятся ей две птицы,
соколы-сапсаны с аспидным опереньем;
каждый видит в другом добычу и кружит в недоумении,
изворачиваясь, не давая кругам сужаться.

Главное – не приближаться.
Не приближаться.

kaitana

В одной песочнице, коих много, числа которым повсюду несть,
Какой-то прихоти ради бога, судьба свела их, зачем бог весть.
В отдельной карликовой пустыне, имевшей место в любом дворе,
Скучали рядом они отныне и ковырялись в земной коре.

И вот однажды, а если точно – цвела черемуха, был четверг,
Он поднял взор, и в часах песочных застрял комочек, и мир померк.
И вдруг увидев в ней свет, прекрасней какого и не встречал досель,
Он тихо выдохнул перед казнью и сел в бесплатную карусель.

Она ломала его машинки. Он и не думал роптать в ответ.
В ее глазах голубели льдинки – он улыбался и видел свет.
Она втыкала в него шурупы, булавки, шпильки и каблучки,
Но у него лишь дрожали губы, и расширялись слегка зрачки.

Потом песочница стала мелкой, открылись новые рубежи,
Она швыряла в него тарелки, и научилась метать ножи.
Он подарил ей букет кораллов, она украла его кларнет.
Она язвила, вонзая жало - он улыбался и видел свет.

Она царапала и кромсала его прилюдно и тет-а-тет.
Он улыбался. Довольно вяло, но улыбался – и видел свет.
И терпкий мед из цветов полыни вкушал, что чертополох – осел,
Не из упрямства, не из гордыни: а просто хочется – вот и все.

И он цеплялся, как мог, конечно, за все, дарованное ослу,
Уменье видеть не то, что внешне, уменье слышать не то, что вслух.
Но пламя жгло, становясь бледнее и безотраднее каждый час,
И он ушел, не простившись с нею. Песок просыпался. Свет погас.

И воплям разума не внимая, что дело было отнюдь не в ней,
А лишь в черемухе, или в мае, иль в чем еще – божеству видней,
Он опустился на дно морское, во мглу, не снившуюся Кусто…
Зато он видел ее такою, какой не видел ее никто.

Дмитрий Якимов

когда: то слева то справа то всуе а то вотще
когда с собою не справиться без капельниц и врачей
когда половина прожита
другая не за горой
тебя окружает множество а хочется быть одной

выходишь идешь по улице куда поведут глаза
все мимо тебя сутулятся и только тебе - нельзя
закуришь и мыслишь матерно но в общем-то ни о ком
чуть шаркая невнимательно нестоптанным каблуком

о том что погода - к осени и надо бы дотянуть
сквозь родственников с распросами, свой страх и другую муть
пройти налегке, размеренно, вот так же - пыля, куря -
не думая о бессмертии о смерти не говоря.

jkz.livejournal.com/504083.htm

Ходить по комнате, куда глаза глядят,
переставляя чашки с древним чаем,
в стеклянной черноте сто раз подряд
все самого себя не замечая
Четыре метра по пути к столу,
пересеченных стульями; от хлама
до хлама, что застыл в другом углу;
досадуя - но все-таки упрямо
не отстегнув от плеч, как парашют,
тоску за все последние недели,
за сто последних лет, на самом деле -
ходить, куда шаги тебя ведут,
по комнате, глаза бы не глядели

otte-pelle

…Чтоб ты сидел, облокотившись
на спинку старого дивана.
Чтоб говорить хотелось тише –
не об Израиле с Ливаном.
Чтоб свет оранжевый торшера
ложился теплым кругом на пол.
Чтоб гнусный ролик про «дешевле»
предсмертным захлебнулся всхрапом.
Чтобы в носу слегка щипало
от скоротечности момента.
Чтоб нас не стало слишком мало
для продолженья киноленты.
Чтоб, если любят, то и бог с ним,
а если нет – то слава богу.
Чтобы почти еще не осень,
а только тонкая тревога.
Чтоб за окном уже темнело.
Чтоб было лень поставить чайник.
Чтоб кто-то нестерпимо белый
преумножал мои печали.

Катерина Молочникова