Если крест – то на холме,
если гвоздь – то девять дюймов.
Если ты идешь ко мне –
поступаешь не подумав –

ни о том, что по утру
снова назовешься братом,
ни о том, что я умру,
если ты уйдешь обратно.

Ирина Парусникова

ну что глядишь, Пречистая?
с причастием до выстрела
управишься? по-быстрому
отсчитывай. отчитывай,
плевала я на заповедь
руками ведь, глазами ведь
его любила – темного
безумца,
на презумпцию
не претендую – светел он
казался мне. наметила
для дырки место теплое,
которое болит.
такую не заштопают.
а те, кто мог слезой полить –
они давно ушли.
пли!

Ирина Парусникова

я тебе ни к чему. бантик с боку припеку!
ты боишься меня как второй Хиросимы.
такую тебе полюбить не под силу…
да, и – слава богу!

юный друг, Казанова с душой пилигрима,
надрывающий собственной жажды плаценту, –
такому как ты полюбить – равноценно
падению Рима.

но – камнем в течение крови как в прорубь –
сорвусь (чувство локтя по-прежнему ложно).
такую как я – полюбить – невозможно?…
а все же – попробуй!

Ирина Парусникова

узел петли намылен -
поздно вести торги.
счастье прошло навылет
и прижилось - в других.

прячется день вчерашний
черновиком в тетрадь.
а умирать не страшно.
НЕ ЗА ЧТО - умирать!..

Ирина Парусникова

Я заживу отныне правильно:
с эпохой в ногу.
Я прочитаю Дэна Брауна.
асаны йоги

освою (энное количество –
договорились?),
я стану трепетной отличницей
кулинарии,

я притащу домой аквариум
с семейством гуппи,
я буду с мамой разговаривать
глаза потупив…

Как будто ничего не понято
безмозглой – мной! –
о том, что жизнь важна не опытом,
а новизной.

Ирина Парусникова

три пустячковых слова: «пиши на мыло»
ядерный взрыв возмущенья. Е-10. мимо.
я почему-то включаюсь в эту игру:
милый(собака)откликнитесь(точка)ру
сердце мое примите (см.прилож.)
клавиатура стерпит любую ложь.
жизнь без вас – всего лишь прогулка по краю
пропасти. Б-2. ранена? умираю.
стиль для такого послания не пригоден?
здесь этикет позволяет писать о погоде.
в наших широтах буйствует антициклон,
дождь по утрам, но по вечерам – тепло.
с вашим отъездом сомнения отсекло –
в том, что кофе на запах и вкус – стекло.
милый – поймите! – я не держу обиды.
нет новых писем. А-5. я опять убита.

Ирина Парусникова

Господи, помоги. Можно, я
без кавычек?
Утро не с
той ноги вычеркни из привычек.

Господи, по утрам – делай благое дело,
Чтобы в шкафу всегда чистое всё висело.

Добрым со мною будь. Не пожелай
проклятья –
Встретить
кого-нибудь в точно таком же платье…

Можно ещё спрошу. Можно ведь сделать, чтобы
На остановке ждал утром пустой автобус.

Чтобы работа – рай, с прибылью без
предела.
Чтобы любой
пирог делал стройнее тело.

Чтобы заботлив муж, чтобы послушны дети,
Время сбавляло бег, если я в интернете…

Многого я хочу? Ладно. И всё же, всё же…
Господи, просто – будь… Кто мне ещё
поможет?

Тамара Шумейко

а она всё время ждала кого-то, без особо веских на то причин,
и любила мальчиков по субботам, а по воскресеньям -- уже мужчин.
и пила по вторникам капучино, а по пятницам -- с бергамотом чай,
и жила -- опять-таки без причины -- незаметно, нервно и невзначай.

загоралась ярко -- но тут же меркла, прикрываясь мнимой своей тоской.
собирала марки, снимала мерки, созерцала мир сквозь калейдоскоп.
по утрам казалась довольно близкой тем, кто рядом, кто не отводит глаз.
вечерами томно цедила виски, и неважно, где, лишь бы фоном -- джаз.

убегала из дому утром ранним на природу -- вечная пастораль,
и ценила дальние расстоянья --так спокойней, правда же? просто рай.
и держала всех у себя на мушке, и сама боялась своих идей,
и летала в Питер - лишь потому, что как-то ночью Питер приснился ей.

напевала песни, что в горле комом (а без них всё плохо, совсем беда),
и писала письма (родным, знакомым) -- отправлять не думала никогда,
в неизменной тайне хранила файлы, в каждой строчке -- чудный, изящный бред...
а однажды утром себя застала в монохромном жизненном ноябре.

и -- конец ответам, конец вопросам, все совсем серьёзно -- не глюк, не баг.
понимала -- это такая осень, из которой выбраться -- не судьба.
поменяла с возрастом все привычки: не курила в ванной и в неглиже,
методично жгла и бросала спички, вместе с ними -- что-то в своей душе.

не смотрела в зеркало -- вид усталый (у суровой старости в кандалах)...
и о чем-то, может, еще мечтала, только ничего уже не ждала.
прожила немного -- осталось мало, всем делам присвоены номера --
ведь всю жизнь старательно умирала, и в итоге все-таки умерла.

Катерина Сердюк

…извечная горошина,
что под матрас подложена
бока намяла – боже мой! –
ни сдохнуть, ни заснуть:

калачиком скукоженым,
беременным зародышем
лежишь – буравишь прошлое
и кровь в голубизну
просвечивает кожу, но
с принцессой мало общего:

и рожа не ухожена,
и кормят не мороженым,
и собранная пошлина –
долги да пятаки

былых надежд – пригоршнями
и всё, что есть роскошного –
пыль на давно заброшенных
черновиках тоски,

а завтра – день, взъерошенный
похожими прохожими
и ничего хорошего…
да сколько нас – таких!..

Ирина Парусникова

Он почему-то считал, что весь мир - дерьмо.
Она была ему мамой, сестрой, врачом.
Мечтала быть глупым любимым ребенком, но
Когда-нибудь после. Вела учет
Разбитой посуде: "До полного счастья нам
Осталось всего десять чашек и десять зим".
Сломалась на пятой. Надрывно заплакал кран
Над склеенной чашкой. А впрочем, не он один.

slavka_bulavka

Ґумкою місяця стерто кути:
Ніч — мир безвинним і винним.
Ліфти, асфальти, мури й коти
Всоталися в сну драговиння.
І ніби хтось шепче: усе це пусте,
От дай тільки Боже заснути…
І сняться ліфтам будинки без стель
І троси, у небо напнуті,
Розтріслим асфальтам — як дощ полива,
А чорним котам — ворожбити,
А кожному муру — якась голова,
Спроможна його пробити…

Оксана Забужко

Тянется жизни моей карнавал.
Счет подведен, а он тянется, тянется.
Все совершилось, чего и не ждал.
Что же достанется? Что же останется?

Всякая жизнь на земле – волшебство.
Болью земли своей страждем и мучимся,
а вот соседа любить своего
все не научимся, все не научимся.

Траты души не покрыть серебром.
Все, что случается, скоро кончается.
Зло, как и встарь, верховодит добром...
Впору отчаяться, впору отчаяться.

Всех и надежд-то на малую горсть,
и потому, знать, во тьме он и мечется,
гордый и горький, и острый как гвоздь,
карий и страждущий глаз человечества.

Булат Окуджава

Многорукая ночь-каракатица открывает невидимый шлюз,
с крыши ливень по катетам катится, размывая земной сухогруз.
Я смотрю из окна, словно с палубы, за спиной благодать и уют,
я, наверно, отсюда пропала бы, да надолго - долги не дают.
Хорошо убегать незамеченной, захватив только пса-Паспарту...
Норовят дождевые картечины пробуравить насквозь темноту.
Я ждала тебя, дождь-испытатель, но мы теперь до рассвета вдвоем,
заполняй, поскорее желательно, предоставленный мною объем.
В лужи теплые сыплется кольчато, заживляя на почве рубцы,
словно где-то звенят колокольчики, расправляя свои бубенцы.
Одиночество – дело десятое, как давно я его не боюсь...
Лишь с дождем, на поруки не взятая, заключаю внебрачный союз.
И поклясться готова на Торе я, развлекавшая дождь до зари,
что продажную девку-историю смыло в море без четверти три.
Потому-то, запутавшись с датами и не помня из них ни одной,
не приехал за нами, поддатыми, некто важный по имени Ной,
потому и не видно давно его... Из трубы над избушкою - дым,
там жена постаревшая Ноева вяжет шапочки детям седым...
Просто дождь. Просто осень зарубкою прямиком попадает под дых
как последняя истина хрупкая при отсутствии истин других.



Юлия Драбкина

Не уняться сейчас, не устроиться,
Всё мешает тупая бессонница,
Перемешивает, но не взбалтывает,
Всё, что «к лешему», перемалывает,
Всё оставленное вновь подсовывает,
Были жаворонками, стали совами,
Были праведными, стали грешными,
В полуночной оценке, конечно же.
Полуночники, полупьяницы
(Полутрезвенники – чтоб не маяться),
Полугении, полумученики,
Полу-, полу-, а там – как получится.
Как получится, так и исполнится,
Всем желаньям – глухая бессонница.
Не услышит. Орать и размахивать
Бесполезно – стена белым кафелем.
Рукомойное, медицинское –
Леденеет египетско-сфинксово.
Непривычно, дружок? Ну, не жалуйся –
На планете поставлена «пауза».
Не вращается/дышится/мыслится,
А давно ли друг другу мы письма-то?..
Закипает вода синим пламенем,
Да гори всё огнём…
Утро.
«Амено».

Александр Ланге

А мы опять проводим вечера,
Как будто нас обиды не тревожат.
Вакцина октября течет под кожей,
И осень на амнистии щедра.
Теперь легко. Не нужен кофеин,
Чтоб строки стали чувственней и проще.
И облака над городом полощут,
Как паруса плывущих бригантин.
А плод в руке так сочен и упруг.
И стрелки начинают новый круг,
Пока еще не все дожди пролиты
В сонетный грунт. И кажется порой,
Что я осенней сорванной листвой
Лечу по колее твоей орбиты.

Доктор Ра

А это неминуемо, смотри: сначала - по сюжету – будет слово, неловкое топтанье у двери; влюбленные, бездумно, безголово, мы вышагаем город от и до, охваченные общей лихорадкой, не оставляя за собой следов, сбегая от родителей украдкой. А будет все по плану, расскажи, какие там у нас большие планы, про звательные замуж падежи, про скромный быт шута и несмеяны, про бесконечность будущих ночей и наш с тобой счастливый, редкий случай, про то, что я ничья и ты ничей, про то, что так, наверно, даже лучше...

А дальше? Дальше утро. В цвете беж покажет время облик обезьяний, и вот уже виднеется рубеж, где боль и неизбежность расстояний. А мы с тобой на этом рубеже случайно разминемся на перроне.

И я не та, и нет тебя уже, и я не знаю, где ты похоронен... Но там, в моем далеком далеке, в пространстве нестерпимо глупых сплетен, где трескается наледь на реке и ничего не слышали о Лете, неделя до скончания зимы, до взрослости – четыре с лишним века, обшарпанный подъезд, и ты, и мы, два маленьких счастливых человека; и столько слов, и все слова - не те, болтливых не пускают в эмпиреи. И мы молчим, уткнувшись в темноте замерзшими носами в батарею.



Юлия Драбкина

А за окошком снова дождь,
Казалось, нужно бы привыкнуть.
На цепи чувств надев крепёж
И сигареткой жгучей пыхнув,
Морзянку бью по мостовой,
Улыбку «чиз» надев на губки.
Я засыпаю боль листвой,
В орнамент пущены зарубки,
Что ты оставил невзначай
Мне на столбах по бездорожью,
И стынет в кружке мятный чай,
Не видно блюдечка с пирожным.
А впрочем, призракам еда
Нужна, как зайцам стоп-сигналы,
Пусть жизнь сегодня не халва,
Но и душа не обветшала.
Я буду кофе крепкий пить
Под жуткий маятника скрежет,
А если не смогу забыть,
Махну из Острова на стрежень.
Какой, однако, мерзкий дождь,
Знать, у небес печальный ужин,
И чувства – в массовый падёж…
Я… перепрыгиваю лужи….

Марина Гербер

Барышня, что за игру Вы затеяли с ветром? Опасно!
Всякую каверзу может подстроить, я Вам говорю!
Бросьте. Держитесь подальше. По синему – красным
он разливает недобрую в небе зарю.
Барышня, дайте ему на съеденье воздушного змея.
Можете мне Вы не верить, так верьте глазам.
Этот не шутит. Смотрите: в лоскутья развеял
Вашего змея, отпущенного к небесам.
И не надейтесь – Вам с этим безумцем не сладить.
Он же из тех, кто над палубой рвет паруса!
Лучше б Вам вздумалось льва по загривку погладить…
Ласковый, как же…Да кто Вам такое сказал?!
Ваших карабликов шелковых пестрая стайка…
Ваши беспечные юбки из легкого льна…
Ваше пальто на распашку и ночи без сна…
Вы и взаправду, похоже, над ветром хозяйка…
Барышня, как Вас зовут? Неужели… Весна!


УТАМИ (Юлия Костина)

Знаю я, что не врут зеркала,
Просто верить не очень им хочется.
И привыкнуть не сразу смогла
Отзываться на имя и отчество.

Где-то там были сладкие сны,
Что ещё до конца не разгаданы,
Вера в чудо путей запасных,
Проходящих в сторонке от ладана.

Но всё чаще с родными теперь
По печальным встречаемся поводам,
С неизбежностью новых потерь
Постепенно свыкаясь, как с холодом.

А в душе остаёмся детьми,
Даже если уже по полвека нам...
Обрывается детство в тот миг,
Когда мамой назвать больше некого.


Шедевра

Вы не звоните. Что в моем Вам имени,
Издалека негромко прозвучавшем?
Мы движемся по параллельным линиям
И, черт возьми, расходимся все дальше.
Но Вам вослед не рухнет мироздание,
Не сменят ритм закаты и рассветы.
Жаль. Мы могли бы назначать свидания
Друг другу на любом из континентов.

УТАМИ (Юлия Костина)