Что было, то было...
А было?
Было.
Наверняка.
Солнцем глаза слепило,
Ветром наотмашь било,
Сыпало вслед снега...
А я всё равно любила.
Что было, то было...
Забыла.
Окончательно. На века.

Ирина Снегова

Пройдёт. Не заживёт - минует,
Как на реке рубец весла.
И странно не ознаменует
Собою ни добра, ни зла.

А так - ничто в тебе не дрогнет.
И ты в сердцах не крикнешь вслед:
"Будь проклят, трижды! Трижды проклят!..."
Зачем? Живи... Мне дела нет.

Ирина Снегова

Если дверь в этот раз не откроется,
И шагов за стеной не послышится.
Может кто-то другой и расстроится,
Может кто-то другой и обидится.

Выпьет с горя с соседом на лестнице.
Душу вывернет наизнанку…
Но вернется домой - перебесится
И затеет с женой перебранку.

Позвонит через месяц без малого,
Голос бархатный: ложь и нега
Кинет в душу холодного, талого
И не нужного летом снега.

Кто-то, бросив цветы возле коврика,
По карманам, порывшись растерянно,
Сигарету попросит у дворника
И решит: все на веки потеряно.

Зачеркнет в своей жизни все близкое,
Голос, волосы и улыбку.
Превращая высокое в низкое,
Совершит словно подвиг ошибку.

Позвонит в свое глупое прошлое,
Пролистнет вернисаж одиночества.
Заплатив за доступное, пошлое,
Станет тенью без имени отчества

Если дверь в этот раз не откроется
Свет не вспыхнет, и руки не встретятся,
Может кто-то другой и расстроится,
Может кто-то другой и обидится.

Юличъ

...Мне так с тобой легко, как никогда...и каждый день, как вспышка – миг и мимо!
ты, как огонь душе необходима, хотя привычна телу, как вода...
мы так различны – мумиё и яд... и в то же время, так порою схожи...
и оттого ты мне сто крат дороже - без обязательств, просто ты и я...

...Опять в окно стучится новый блиц, и, спрыгнув с крыши, луч в стекле дробится...
а я по дрожи выгнутых ресниц, гадаю, что тебе, рассветной, снится...
всего мгновенье нежности и вот, едва коснулся... сразу - жест ответный...
в губах припухших трепет и полёт... и вкус едва очнувшегося лета...
а дальше вспышки клипа – ласка... страсть... холодный душ... тягучий запах кофе...
мгновенный макияж... дверная пасть, и в чёрной пасти двери – белый профиль...

...У нас с тобой любовь: «Привет-Пока!!»... да, может так и лучше, но, послушай,

прошу, не правь стихи в черновиках,
ведь я по ним в твою влюбился душу.


Николай Туманов

я был случайным гостем в её мирах… мальчик прохожий, жаждущий карнавала,
из тех, которым любовь – не любовь – игра, и даже мира, что завоёван, мало.
не замечая счастья в её глазах, я пил рассвет из раскрытых её ладоней,
она хотела ветер пересказать и как в полях серебристых резвятся кони…
а я, считая бредом её слова, хватал под мышки, кружил, и ронял на травы,
и падал рядом, стараясь исцеловать всё, что присвоил сам по святому праву.

она пыталась прятаться от людей, которым, в общем и целом была ненужной,
и привыкала внутрь себя глядеть, и оттого становилась светлей снаружи.
она училась чувствовать наизусть, не по наитию даже, скорее кожей,
ей почему-то проще давались грусть и боль, которую вытерпеть невозможно.
она умела кутаться в тишину, любить фиалки и, просыпаясь утром,
бежать нагой к открытому в мир окну и вылетать в него, к небу взмывая круто.

вот так однажды, выпорхнув, как всегда, она рванула ввысь, не щадя усилий,
и не вернулась больше…

а я гадал –
наверно ангелы божьи не отпустили…


Николай Туманов

Сон, один и тот же сон снится,
Он со мной не говорит. Странно.
Видно зол, что не успела проститься.
Или добр - не бередит рану.

Я с обидой, мол куда уехал?
Он молчит, но обнимает крепко.
Дальше я не помню, прореха...
Жаль, что снится этот сон редко.

Не дано прожить нам два века,
Неизвестная придёт дата.
Я узнаю, чем и как ехать,
И со мной поговорит папа.

Елена Элентух

Родились две девочки рядом. Пролегла между ними пропасть.
Одной "посчастливилось" в Газе, другой "повезло" в Сдероте*.

Родители были счастливы. Богу молились мамы:
"Спаси и помилуй, Владыка! Для каждого есть Твои планы".

Растили, купали, кормили, любили...
Обеих весной убили.

Одну разорвало миной (в тот день была мина "только").
Другую, в ответном ударе (случайно задели осколком).

"Каков же Твой план, Господи?!" – матери вопрошали.
"Чтоб не стали солдатам женами и, чтобы солдат не рожали."

* Сдерот – город в Израиле на границе с Газой.

Елена Элентух

Остановки – это годы.
Аллегория простая,
Наша жизнь – маршрут трамвая,
Два кольца: погост и роды.
Цель – доехать до конца,
Не сойти бы до кольца.

Пассажиров прибывает,
Запотело, не взглянуть.
Духота, не продохнуть,
Кислорода не хватает.
Появляются вагоны,
Где закончились талоны.

Шум и крики, взрывов звуки.
Сходят толпы прямо в кущи.
Прошептав "Господь всесущий",
Террорист идет на муки.
То опять вагон стремится
От соседей отделится.

Режут шланги тормозные, рвут предохранители,
Контролера и кассиршу по лицу обидели.
Укачало, нету сил,
Белый свет давно не мил.
Всякий хочет изловчиться
В головной вагон пробиться.

За сидения забьюсь,
За руки с детьми возмемся,
Спинами к друзьям прижмемся,
Крепко с мужем обнимусь.
Цель – доехать до конца,
Не порвав любви кольца.

Елена Элентух

Мы не знаем, что дети запомнят из детства.
Неизвестно, что к старости мы позабудем.
Достоверно лишь то, что от смерти нет средства.
И доказано, что молодыми не будем.

Всё неточно и зыбко, вот: "Любит, не любит?
Он со мной или с ней? С тем пойти или с этим?"
А потом: "Интересно, а кто у нас будет?"
И ещё: "Замолчи! Ты наслушалась сплетен!"

Я почти не жила.Я живу уже долго.
Я не знаю, как жить. Я других поучаю.
Говорят, я на мать не похожа нисколько,
Только маму всё чаще в себе замечаю.

Милый Бог, я совсем не умею молиться.
Я молюсь, как умею, от чистого сердца.
Дай мне срок, чтобы с жизнью могла примириться,
И не дай позабыть то, что помню из детства.

Елена Элентух

иногда мы должны быть смертельно больны,
чтобы утром пытаться мучительно выжить,
объявляя рассвету начало войны,
о которой никто, кроме нас не услышит…
и не важно какой беспощадный недуг
разъедает тебя, добавляя морщины,
это может быть СПИД,
это может быть «друг»,
что сорвался с катушек и выстрелил в спину….
чем ты болен сегодня – какою бедой?
одиночеством? старостью? женщиной? строчкой?
ты готов отступить…. или ринуться в бой
и вести его тайно от всех, в одиночку…
проиграешь –
порвётся волшебная нить,
и кровавым P.S. запекутся чернила:
«в этой смерти прошу никого не винить…
никого не винить….
просто сил не хватило…»
затоскует надрывно февраль или март –
ты поймёшь, что кому-то был нужен до дрожи…
но, увы, прокрутить эту плёнку назад
оператор судьбы, к сожаленью, не сможет…
ну, а выживешь –
честь тебе…….честь и хвала….
значит, снова карабкаться к новым вершинам,
обдирая колени, сжигая до тла
каждый выданный нам миллилитр керосина…

Воронов Андрей

Он приходил ко мне, плакал, клал голову мне на грудь,
А я думала – ну ладно, ну выкарабкаемся как-нибудь.
Ну, допустим, нет у него ни совести, ни смелости, ни угла,
Но я же сама его выбрала, сама же его позвала.
У него глаза, как у ангела, а он и не знает, дурак.
Ну как с него что-то требовать, когда он так смотрит?
Как?
Носилась, как с писаной торбой, жалела, сдувала пыль…
И в общем-то, долгое время мы славно так «жили-был
А в какой-то момент я умаялась весь мир на себе тащить,
А главное – мне-то некуда было голову приклонить.
И в голове моей неприкаянной такие пошли дела,
Что я того ангела выпроводила, и денег в дорогу дала,
И даже чуть-чуть поплакала по дивным его глазам,
А он говорит: «Да ладно тебе, я давно хотел уже сам…
И вообще, не думай, что ты там какая-то особенная.
Думаешь, мало баб, которые будут на меня молиться?
Да ты ещё сто раз пожалеешь!
И вообще, запомни, это я тебя бросаю.
А то возомнила тут, понимаешь…»
Взмахнул грациозно крыльями, и встретимся теперь едва ли.
А как же его звали-то? Господи, как же его звали?..

Елена Касьян

Вот возьму и свалюсь, пригоню, притартаю, приеду,
Мне б сорваться с карниза, а там
... хоть трава не расти,
Подгадать на Покров,
самым первым на голову снегом,
Мне б себя самого оторвать, отколоть, отпустить



Из капкана домов, обещаний, долгов и работы,
Мне б пожертвовать левою лапой, да зубы не те,
Обмануть зверолова, а там... хоть пожары-потопы,
Лишь бы мне удалось доползти, добежать, долететь



И забыть обо всем, и исчезнуть, и всеми забыться,
Чтобы с гиком и присвистом лошади вдаль понесли...
Ты сумеешь дождаться.
Проверено. - Редкая птица,
Умерев на лету, не достигнет в итоге земли.

Петроff

А ёж топорщит колючки, когда ему просто страшно,
когда в темноте услышит тяжелые чьи-то шаги...
А все говорят, мол – злючка, людей норовит поцарапать,
и он, мол, в дУше считает – повсюду вокруг враги.

А ёж топорщит колючки, когда ему хочется ласки,
когда не жить без надежды,
и просто – почти не жить...
А все говорят, что – злючка,
рассказывает здесь нам сказки,
нахал, мол, он, и – невежда,
и как же с таким дружить?

А ёж топорщит колючки… да, просто – топорщит, так же,
как многие, к примеру, – прическу или наряд...
Не всяк, кто в колючках – злючка,
как, впрочем, и ёж – не каждый.
Но только ежу – не верят.
И вот – колючки торчат…

ALENA KIRILINA

Она была чудаковатой,
носила суперские стрижки,
последний год живя на даче
со старымм кокером английским.

Вязала вечное вязанье,
варила летнее варенье
и наливала в блюдца осам,
творя высокий акт даренья.

...и солнце поднималось рано,
и звёзды поздно расцветали,
от гроз листва блестела жирно,
а георгины провисали...

Внезапно наступила осень.
Тоску лысеющего леса
лечила выдохшимся спиртом,
давно хранимым для компресса.

Сидела долго на веранде,
бессмысленно сжигая спички.
Под барабанчики дождя
вторИла крикам электрички.

Антоновки забытый запах
вдохнула так, что заломило…
На выдохе спросила: "Ты...?",
а как дышать
.........потом
..........забыла.

Елена Элентух

Стеклышки, кружево, болтики, фантики -
Мир мой разрушенный сложен в карманчике.
Все перемешано, в крошки размолото,
Что не надорвано – точно расколото.

Строила, маялась, - зря, не иначе как,
Ведь зеркала растеряли всех зайчиков:
Как ни крути, даже блика не вызовешь.
Бережно мозг на ладонь – потерпи, малыш.
Все перемелется, крошки спаяются,
Выживет девица – зря, что ль, старается?

Колышки сердце отторгнет как чуждое…
Где же ты, тело, сегодня не нужное?
Чьи же подушки затылок баюкают?
Мелется, мелется новая мука мне.

Вымелет новое, выбросит старое.
Бочкою с порохом заново стану я,
И - разорвусь, и запрыгают зайчики:
Стеклышки, кружево, болтики, фантики.

Alena Kirilina

Осень...Это под сорок?
Или , может, полтинник?
Дни как листья: их ворох -
Вот опять именинник.

Осень - это привычка:
Отмерять год за годом,
Отсыревшие спички
С нелетальным исходом...

Осень – иней на волос,
Паутина морщинок:
Наливаюсь как колос
Повзрослевший мужчина.

А в душе еще лето,
Еще жарко и душно,
Правда, чаще без света,
И почти равнодушно.

Юличъ

Хоронили любовь...Приходили , стояли у гроба,
Худобе удивлялись: как быстро сгорела – судьба.
Двое в черном остались теперь одинокими оба:
Хоронили любовь... У мужчины дрожала губа.

Юличъ

Прежде, чем заклеймить меня злой и слабой, -
Вспомнив уже потом, по пути домой –
Просто представь себе, каково быть бабой –
В двадцать, с таким вот мозгом, хороший мой.

Злишься – обзавелась благодарной паствой,
Кормишь собой желающих раз в два дня?
Да. Те, кто был любим – ни прощай, ни здравствуй.
Тем, кто остался рядом – не до меня.

С этой войной внутри – походи, осклабясь,
В сны эти влезь – страшней, чем под героин,
После мужчин, - да, я проявляю слабость, -
Выживи, возведи себя из руин,

Пой, пока не сведет лицевые мышцы,
Пой, даже видя, сколько кругом дерьма.
Мальчик мой, ты не выдержишь – задымишься,
Срежешься, очень быстро сойдешь с ума.

Нет у меня ни паствы, ни слуг, ни свиты.
Нет никаких иллюзий – еще с зимы.
Все стало как обычно; теперь мы квиты.
Господи,
Проапгрейди и вразуми.

Вера Полозкова

Ревет, и чуть дышит, и веки болезненно жмурит,
Как будто от яркого света; так стиснула ручку дверную –
Костяшки на пальцах белеют; рука пахнет мокрой латунью.
И воду открыла, и рот зажимает ладонью,
Чтоб не было слышно на кухне.
Там сонная мама.
А старенькой маме совсем ни к чему волноваться.

Ревет, и не может, и злится, так это по-бабьи,
Так это дурацки и детски, и глупо, и непоправимо.
И комьями воздух глотает, гортанно клокочет
Слезами своими, как будто вот-вот захлебнется.
Кот кругло глядит на нее со стиральный машины,
Большой, умноглазый, печальный; и дергает ухом –
Снаружи-то рыжим, внутри – от клеща почерневшим.

Не то чтоб она не умела с собою справляться – да сдохли
Все предохранители; можно не плакать годами,
Но как-то случайно
Обнимут, погладят, губами коснутся макушки –
И вылетишь пулей,
И будешь рыдать всю дорогу до дома, как дура,
И тушью испачкаешь куртку,
Как будто штрихкодом.

Так рвет трубопровод.
Истерику не перекроешь, как вентилем воду.

На улице кашляет дядька.
И едет машина,
По камешкам чуть шелестя – так волна отбегает.
И из фонаря выливается свет, как из душа.
Зимой из него по чуть-чуть вытекают снежинки.

Она закусила кулак, чтобы не было громко.
И правда негромко.

Чего она плачет? Черт знает – вернулась с работы,
Оставила сумку в прихожей, поставила чайник.
- Ты ужинать будешь? – Не буду. – Пошла умываться,
А только зашла, только дверь за собой затворила –
Так губы свело,
И внутри всю скрутило, как будто
Белье выжимают.
И едет по стенке, и на пол садится, и рот зажимает ладонью,
И воздухом давится будто бы чадом табачным.

Но вроде легчает. И ноздри опухли, и веки,
Так, словно избили; глядит на себя и кривится.
Еще не прошло – но уже не срывает плотины.
Она себя слушает. Ставит и ждет. Проверяет.
Так ногу заносят на лед молодой, неокрепший,
И он под подошвой пружинит.

Выходит из ванной, и шлепает тапками в кухню,
Настойчиво топит на дне своей чашки пакетик
Имбирного чаю. Внутри нежило и спокойно,
Как после цунами.
У мамы глаза словно бездны – и все проницают.
- Я очень устала. – Я вижу. Достать шоколадку?..

А вечер просунулся в щелку оконную, дует
Осенней прохладой, сложив по-утиному губы.
Две женщины молча пьют чай на полуночной кухне,
Ломают себе по кирпичику от шоколадки,
Хрустя серебристой фольгою.


Вера Полозкова

Всё бегаем, всё не ведаем, что мы ищем;
Потянешься к тыщам – хватишь по голове.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим –
Без преданной острой финки за голенищем,
Двух граммов под днищем,
Козыря в рукаве.

Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий –
Родители намекали, кем ты не стал.
Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,
Понтов и регалий, офисных зазеркалий,
Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.

Плюемся люголем, лечимся алкоголем,
Наркотики колем, блядскую жизнь браня.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым,
Как голем,
Без линз, колец, водолазок с горлом, -
И кожа твоя была тебе как броня.

Вера Полозкова