А у них как-то всё совсем по-простому:
оба любят Верочку Полозкову,
и ещё - в выходные гулять в Кусково
руку в руке держа.
Тривиальные звёзды, закат и ветер
их занимают, как всех на свете,
она пишет стихи ему в интернете,
он ей - тенью карандаша.

И - ни слов, ни вопросов о том, что было -
то ль про это совсем забыл он,
то ли на это она забила -
стоит ли напоминать?
Прошлое - жёлтый листок в конверте,
как отпечаток мгновений смерти,
время назад колесо не вертит -
лодочнику под стать.

Всё у них просто, как две копейки:
встреча в метро, попугай в семейке
сыплет семечками на скамейку
капельки тишины.
Сложности будут - и не однажды,
но им вдвоём ничего не страшно,
нет, это важно, но вот пока что -
на фиг они нужны?

Будет не просто пройти на деле
путь к воплощению от идеи,
он окончательно поседеет -
время - безумный конь.
А ещё будут матери материться,
что они так вот живут - как птицы -
не рассуждая о том, что, в принципе,
в жизни не всё легко.

Ну а пока что - всё по-простому:
солнце в окне, да дорога к дому,
и ни к чему поднимать Харону
вёсла в своих руках.
Пусть они любят, ну, право слово,
бедную Верочку Полозкову,
и каждый день пусть им будет снова
так и неведом страх.

A Silver

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
где-то около сердца зудит этот сладкий мальчик. он в меня невозможно врос.
у него номеров псевдо-девочек - не измерить. улыбается настолько искренне, что кажется - не проснусь.
у него прицелы настроены четче четкого - господи, пощади меня грешную и неверующую, я сдаюсь
я всем телом как сумасшедшая бьюсь в стекла окон его, о его закрытые двери
а он слова на весы электронные и гадает на мне отрывая по лепестку, мол верить/не верить.

Он под кожу мне иглы и скальпели, понимаешь ли. лечит меня за всех.
изучает до температур минусовых, до горячих источников, до самых мельчайших помех.
от его "извини" регулярно бросает в жар, как если бы передо мной извинился бог.
господи, только бы мне остаться в нем еще на неопределенный срок
и не чувствовать ног и не чувствовать рук и не думать не знать не верить что все пройдет.
его прицелы сбиваются. мои молитвы теряются. падает наш самолет.

Он под кожу мне "я такой сложный" и "не могу разобраться в себе". тяжелый как БТР.
я его непроизвольно жизнью своей нарекла, обожествила резко, чуть ли не прокляла, а он мне улыбку взамен
и иногда спрашивает как у меня дела пока я все тепло и нежность со дна души выскребаю ногтями
и бросаю к его ногам. а он иногда смотрит в мою сторону и иней в моих глазах сдает меня с потрохами.
и казалось бы все так просто - я врастаю в него корнями как дерево, пытаюсь вплестись нитками
чтоб когда-нибудь из нас получился шарф. а в итоге - я на мели. извиваюсь под его руками-пытками.

Он под кожу мне фотографии, аритмию и свой объектив. просто, черт возьми, сводит меня с ума.
у него для меня дыхание - легкий бриз, а во мне - за двоих шторма.
я теряюсь во времени, в лицах и даже в нем. внутри - куча входов и выходов, вентиляционных шахт.
у меня к нему - три портрета, одна песня и сотни стихов. у него: "детка, выпьем на брудершафт".

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
Меня уже тошнит от этого сладкого мальчика. нет, не влюбилась. просто он в меня невозможно врос.


Мария Штэппо

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
где-то около сердца зудит этот сладкий мальчик. он в меня невозможно врос.
у него номеров псевдо-девочек - не измерить. улыбается настолько искренне, что кажется - не проснусь.
у него прицелы настроены четче четкого - господи, пощади меня грешную и неверующую, я сдаюсь
я всем телом как сумасшедшая бьюсь в стекла окон его, о его закрытые двери
а он слова на весы электронные и гадает на мне отрывая по лепестку, мол верить/не верить.

Он под кожу мне иглы и скальпели, понимаешь ли. лечит меня за всех.
изучает до температур минусовых, до горячих источников, до самых мельчайших помех.
от его "извини" регулярно бросает в жар, как если бы передо мной извинился бог.
господи, только бы мне остаться в нем еще на неопределенный срок
и не чувствовать ног и не чувствовать рук и не думать не знать не верить что все пройдет.
его прицелы сбиваются. мои молитвы теряются. падает наш самолет.

Он под кожу мне "я такой сложный" и "не могу разобраться в себе". тяжелый как БТР.
я его непроизвольно жизнью своей нарекла, обожествила резко, чуть ли не прокляла, а он мне улыбку взамен
и иногда спрашивает как у меня дела пока я все тепло и нежность со дна души выскребаю ногтями
и бросаю к его ногам. а он иногда смотрит в мою сторону и иней в моих глазах сдает меня с потрохами.
и казалось бы все так просто - я врастаю в него корнями как дерево, пытаюсь вплестись нитками
чтоб когда-нибудь из нас получился шарф. а в итоге - я на мели. извиваюсь под его руками-пытками.

Он под кожу мне фотографии, аритмию и свой объектив. просто, черт возьми, сводит меня с ума.
у него для меня дыхание - легкий бриз, а во мне - за двоих шторма.
я теряюсь во времени, в лицах и даже в нем. внутри - куча входов и выходов, вентиляционных шахт.
у меня к нему - три портрета, одна песня и сотни стихов. у него: "детка, выпьем на брудершафт".

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
Меня уже тошнит от этого сладкого мальчика. нет, не влюбилась. просто он в меня невозможно врос.


Мария Штэппо

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
где-то около сердца зудит этот сладкий мальчик. он в меня невозможно врос.
у него номеров псевдо-девочек - не измерить. улыбается настолько искренне, что кажется - не проснусь.
у него прицелы настроены четче четкого - господи, пощади меня грешную и неверующую, я сдаюсь
я всем телом как сумасшедшая бьюсь в стекла окон его, о его закрытые двери
а он слова на весы электронные и гадает на мне отрывая по лепестку, мол верить/не верить.

Он под кожу мне иглы и скальпели, понимаешь ли. лечит меня за всех.
изучает до температур минусовых, до горячих источников, до самых мельчайших помех.
от его "извини" регулярно бросает в жар, как если бы передо мной извинился бог.
господи, только бы мне остаться в нем еще на неопределенный срок
и не чувствовать ног и не чувствовать рук и не думать не знать не верить что все пройдет.
его прицелы сбиваются. мои молитвы теряются. падает наш самолет.

Он под кожу мне "я такой сложный" и "не могу разобраться в себе". тяжелый как БТР.
я его непроизвольно жизнью своей нарекла, обожествила резко, чуть ли не прокляла, а он мне улыбку взамен
и иногда спрашивает как у меня дела пока я все тепло и нежность со дна души выскребаю ногтями
и бросаю к его ногам. а он иногда смотрит в мою сторону и иней в моих глазах сдает меня с потрохами.
и казалось бы все так просто - я врастаю в него корнями как дерево, пытаюсь вплестись нитками
чтоб когда-нибудь из нас получился шарф. а в итоге - я на мели. извиваюсь под его руками-пытками.

Он под кожу мне фотографии, аритмию и свой объектив. просто, черт возьми, сводит меня с ума.
у него для меня дыхание - легкий бриз, а во мне - за двоих шторма.
я теряюсь во времени, в лицах и даже в нем. внутри - куча входов и выходов, вентиляционных шахт.
у меня к нему - три портрета, одна песня и сотни стихов. у него: "детка, выпьем на брудершафт".

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
Меня уже тошнит от этого сладкого мальчика. нет, не влюбилась. просто он в меня невозможно врос.


Мария Штэппо

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
где-то около сердца зудит этот сладкий мальчик. он в меня невозможно врос.
у него номеров псевдо-девочек - не измерить. улыбается настолько искренне, что кажется - не проснусь.
у него прицелы настроены четче четкого - господи, пощади меня грешную и неверующую, я сдаюсь
я всем телом как сумасшедшая бьюсь в стекла окон его, о его закрытые двери
а он слова на весы электронные и гадает на мне отрывая по лепестку, мол верить/не верить.

Он под кожу мне иглы и скальпели, понимаешь ли. лечит меня за всех.
изучает до температур минусовых, до горячих источников, до самых мельчайших помех.
от его "извини" регулярно бросает в жар, как если бы передо мной извинился бог.
господи, только бы мне остаться в нем еще на неопределенный срок
и не чувствовать ног и не чувствовать рук и не думать не знать не верить что все пройдет.
его прицелы сбиваются. мои молитвы теряются. падает наш самолет.

Он под кожу мне "я такой сложный" и "не могу разобраться в себе". тяжелый как БТР.
я его непроизвольно жизнью своей нарекла, обожествила резко, чуть ли не прокляла, а он мне улыбку взамен
и иногда спрашивает как у меня дела пока я все тепло и нежность со дна души выскребаю ногтями
и бросаю к его ногам. а он иногда смотрит в мою сторону и иней в моих глазах сдает меня с потрохами.
и казалось бы все так просто - я врастаю в него корнями как дерево, пытаюсь вплестись нитками
чтоб когда-нибудь из нас получился шарф. а в итоге - я на мели. извиваюсь под его руками-пытками.

Он под кожу мне фотографии, аритмию и свой объектив. просто, черт возьми, сводит меня с ума.
у него для меня дыхание - легкий бриз, а во мне - за двоих шторма.
я теряюсь во времени, в лицах и даже в нем. внутри - куча входов и выходов, вентиляционных шахт.
у меня к нему - три портрета, одна песня и сотни стихов. у него: "детка, выпьем на брудершафт".

Он под кожу мне проводки и датчики, понимаешь ли. видит меня на сквозь.
Меня уже тошнит от этого сладкого мальчика. нет, не влюбилась. просто он в меня невозможно врос.


Мария Штэппо

Она была необычной. Заметной. Стильной - в один оттенок и сумочка и мобильный.
Глаза лукавые, можно сказать, субтильна. И все летела, как бабочка на огонь…
Она из породы неугомонных кошек, таких это внешне кукольно-милых крошек,
в зрачках у которых – эхо от сладкой дрожи, и спрятанная усмешка:«попробуй-тронь…»

Она казалась многим до жути странной, и вечерами плескалась часами в ванной,
всегда мечтая украсить запястье раной, еще решить бы, откуда начать, и чем –
красиво, верно, кафельная стена и цепочка капель…Слышишь, как ночь сминает в ладонях мысли?
Утром, совсем иная, она у зеркала молча наносит крем,

и ставит чайник – ровно на чашку кофе. Свободно и независимо. Чем не профи
в искусстве распинания на Голгофе себя самой в хрупкой утренней тишине?
И это вот одиночество - чем не средство, единственно верный способ расстаться с детством,
оставив долю цинизма себе в наследство и жажду вешаться. Завтра же. На ремне

от фирменных джинсов с лейблом и прочей мутью…Сидишь тут, как попугайчик, глядишь на прутья,
а клетка - теснее, уже… Хотя не суть, и живут другие похуже в десятки раз…
Ну нет, пожалуй, вроде бы все нормально, пускай одна, - и чего? Велика печаль! Но
впадать в депрессию в общем-то, аморально…Звонок. Ответит презрительно, парой фраз

пошлет бой-френда под пригороды Парижа, а если точнее - куда ему будет ближе
всего, у пояса, на дециметр пониже. И бросит трубку. Все. Поздно. Ждала - вчера.
Посмотрит в окошко. После - вздохнет устало. Добавит немного сахара: ложка - мало…
И усмехнется печально: «Я так и знала. Не зря казалось - жизнь чересчур щедра».

Она не привыкла плакать без их свиданий, да, ей пополам количество оправданий,
и личность, не оправдавшую ожиданий, она стирает. Бесстрастно и быстро. Влёт.
А дальше все как обычно: метро - работа. Водитель, притормозивший у поворота.
«Чего ты такая?» - в офисе спросит кто-то…
И может, тогда она ему не соврёт…

Алина Марк

Эта девочка научилась всё таки носить платья,
Цокать на каблуках и по сучьему волче смотреть,
Но по утрам, просыпаясь в чужих кроватях,
Она сбегает на улицу - лишь бы не зареветь.

Понедельник стискивает кольцом ледяных объятий,
Она ёжится и идёт на кухню поставить чай.
Кто он ей? Приятель? Быть может, предатель?
Ей лучше б совсем его не встречать.
-----------------------------------------
Этот мальчик так и не разучился о ней мечтать,
Пусть спит рядом с ним в кровати очередная "зая".
У него на душе она камень/клеймо/печать.
Она всегда будет рядом, возвращаясь и исчезая.

По ночам он пьёт кофе, сидит на окне и курит.
Вспоминает её лицо, улыбку, копну волос.
Вспоминает глаза.. Вспоминает и брови хмурит:
Она ему - антиболь, она ему как наркоз.
-----------------------------------------
И живут так: вместе мыслями, но телами - врозь.
Что-то пошло не так. что-то не срослось.


Така Вострикова

Он проживает на набережной, сразу же за мостом.
Она – на четыре улицы ближе к югу.
Утром они просыпаются, смотрят в окно, а потом
Выходят из дома – и ходят, ходят по кругу.

Осенью ли, весною ли, летом или зимой
Их маленький, старый город круглее глобуса:
Если она сегодня решит возвращаться домой
Пешком, он, конечно, останется ждать автобуса.

Ежели ей приспичит прогуливаться по реке,
То он накануне уедет – в Париж ли, в Калугу...
Кто-то премудрый на судьбозаготовительном чердаке,
Знает, что им нельзя встречаться друг с другом,

Ибо господи упаси от этой встречи всех горожан,
Да что горожан - все окрестные народы и территории.
Это будет землятресение, снежная буря, пожар,
Ядерный взрыв законов времени и истории.

Солнце взойдет на западе и встанет на полпути,
Перекликаясь с полуденною луною,
Часы навсегда откажутся куда-либо там идти,
Кукушки охрипнут, как шансонье с перепою.

Время помедлит, подумает и повернет назад,
Усталые мойры уйдут танцевать к наядам,
Если только когда-нибудь его торопливый взляд
Пересечется с ее рассеянным взглядом.

Если только когда-нибудь... Но даты, маршруты, места
Расписаны наперед, и кругла округа.
Он проживает на набережной, где-то возле моста,
Она – на четыре улицы ближе к югу...

Ольга Макеева

Вот я, у которой есть, кажется, ты.
А вот твоя совесть, что гложет внутри..
И есть чувство долга,
Что тычет иголкой,
Ту Совесть, которая гложет внутри..
А вот та бедняжка, которая ждет.
Плюсуя проценты на долг, что растет,
И тычет иголкой,
Пока что без толку,
Ту совесть что гложет тебя и сосет…
Вот юный наследник примерно трех лет,
Закинувший в борщ пару мух на обед,
Который с любовью сварила бедняжка,
Что долг заставляет твой пучиться тяжко,
И снова давить на ту совесть неспящую,
Что гложет тебя, мне не-при-над-ле-ежащего..

А вот то окно, на котором те мухи
Сидели за полчаса до невезухи,
Смотрели в две пары крутящихся глаз,
На нас-неимущих, имеющих нас,
Которым все мало,
Любви, одеяла,
Друг друга, матраса,
Мгновенья..
Пол - чАса…

Но совесть, и долг твой,
Тебя, как иголкой…

На автопилоте,
В тот дом, что напротив,
Бредешь к той бедняжке, наследнику, мухам
В борще (о которых ни сном, ты ни духом),
К той форточке в вашем полночном окне..

Курить и дрожать от мурашек под ней,
В утробе сглотнувшей искать темноты
Меня,
У которой, есть, кажется ты..

Скорпиошка

Мы целовались, набок сдвигая кепки, лопали носом мыльные пузыри. Сердце скакало мячиком в тесной клетке, мягко лучилось блёстками изнутри. Мы, задыхаясь, небо глотали жадно, но не могли насытиться сгоряча - так не хватало воздуха, будто жабры кто-то нам взял и вырастил невзначай.
Дни утекали мелким песком сквозь пальцы. Глаз не смыкая с ночи и до зари, мы обещали вечно вдвоём остаться в мире, где носом лопают пузыри. Но, покрываясь хлопьями мыльной пены, всё возвращалось вновь на круги своя. Лопнул пузырь, забрызгав любовью стены, и растворился, слова не говоря.

Amili

..................................."Господин назначил меня любимой женой!"



…и осколки разбитого вдребезги дня по высоким ступеням катились за нею…
…и тогда он назначил любимой – меня, от отчаянья тихо внутри каменея…
…он назначил любимой, и что-то дарил, он ухаживал честно и даже красиво…
…иногда выходил на крыльцо и курил, улыбаясь ночным светлячкам через силу…
…он назначил меня, как подкожно морфин. Приручал, забывая о собственной боли…
…он назначил любимой женой. Господин, сам себе приказавший – ни шагу на волю…
…сам себя заточивший в игрушечный дом, в тёплый пряничный дом на четыре оконца…
…никогда никому не признавшийся в том, что в душе – лишь пустыня. И белое солнце…

allisandra

Думала, мне предназначено
Быть, коль поскрёбыш, удачливой?
Да, я пыталась счастливой казаться такой...
Мама, мамуленька. Мамочка,
Я — твое позднее яблочко,
Что откатилось от яблони так далеко...

Катится спелое, катится...
Не оглянуться — не спрятаться.
Ноет в ночи обезмамленный мой черешок..
А ведь земля штука круглая,
И, не найдя 5 угол, я
Яблоком битым улягусь у маминых ног...

Скорпиошка

опять зима и - авитаминоз..
мне губ твоих нехватка - губы сушит..
как коржик прошлогодний на поднос
я положила высохшую душу...

февраль голодный выгрыз «с мясом» боль
из сердцевины —
получился бублик...
душа на миллион была - с тобой.
а без тебя — душонка.. так, на рублик.

сказал, что я - жестокая.. Поверь,
я лишь сейчас — бежалостная стала,
когда в тобой захлопнутую дверь
реву я без надежды и без жала..

душа набухнет, словно сублимат,
обветрится от слез и снега, в цыпках -
но будет жить...
закончится зима..
ты победил. «вес взят с одной попытки»

Скорпиошка

Когда я ночью жду её прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гостьей с дудочкой в руке.
И вот вошла. Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.
Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: «Я!»

А.Ахматова

Кто-то выплеснул в стылый вечер разведенный водой пастисс.
Тот, Который условно вечен, выпускает меня пастись
в облысевшие напрочь парки, в лабиринт человечьих нор,
отобрав у старухи-парки мой отсроченный приговор.

Мокрым снегом блюёт предзимье – много выпивки натощак.
Тусклый месяц, маньяк-насильник, сунет руку в карман плаща,
не ножом – вороненым дулом ткнет под ребра, сорвется в визг.
Тот, Который меня придумал, удивленно посмотрит вниз.

Я глотаю бессонный город, застарелой тоской давясь –
современный римейк Гоморры, переснятый в сто первый раз.
Уроборосом вдоль по краю замыкаю неровный круг.
Тот, Который в меня играет, прекращает свою игру.

Поцелую троллейбус в морду, к тротуару прижмусь щекой,
подо мной шевельнется город бестолковым слепым щенком.
Поводок (пуповина? лонжа?) перерезан осколком льда.
Тот, с Которым мы так похожи, улыбается в никуда.

У меня впереди свобода беспощаднее палача:
пить вино, обсуждать погоду, иногда посещать врача,
ездить в Сочи и на Ривьеру, выть от боли и снова пить…
Тот, в Которого я не верю, как посмел ты меня забыть?!

Жизнь – попытка начать ab ovo. Глина лавой кипит в горсти,
тишина заглушает Слово, что могло бы меня спасти –
все равно. Матерясь и плача, огрызаясь, по швам треща,
я уже не могу иначе… нет, ни жалости, ни подачек –
просто встречу пообещай.

Светлана Ширанкова

Быть стариками непростая штука,
Не все умеют стариками быть.
Дожить до старости еще не вся наука,
Куда трудней достоинство хранить.
Не опуститься, не поддаться хвори,
Болячками другим не докучать,
Уметь остановиться в разговоре,
Поменьше наставлять и поучать.
Не требовать излишнего вниманья,
Обид, претензий к близким не копить,
До старческого не дойти брюзжанья,
Совсем не просто стариками быть.
И не давить своим авторитетом,
И опытом не слишком донимать,
У молодых свои приоритеты
И это надо ясно понимать.
Пусть далеко не все тебе по нраву,
Но не пытайся это изменить,
И ложному не поддавайся праву
Других уму и разуму учить.
Чтоб пеною не исходить при споре,
Не жаловаться и поменьше ныть,
Занудство пресекая априори,
Совсем не просто стариками быть.
И ни к чему подсчитывать морщины,
Пытаясь как-то время обмануть,
У жизни есть на все свои причины,
И старость это неизбежный путь.
А если одиночество случиться,
Уметь достойно это пережить.
Быть стариками трудно научиться,
Не все умеют стариками быть.

А.Дементьев

Девочка вырастет, сделает два аборта,
Съездит в Египет, вернётся, порежет руки.
Мальчик получит диплом и уйдёт в работу,
Позже махнёт за границу, забудет русский.
Девочка выживет, встанет, держась о стенку,
Выучит два языка, заведет собаку.
Мальчик найдёт себе в жёны аборигенку,
Будет раз в месяц отцу высылать сто баков.
Девочка как-то проснётся Светланой Львовной
в плюшках рождественских станет искать пророчеств
Мальчик со скуки увязнет в грязи любовной
(Мальчику проще - у них там вообще без отчеств).
Девочка в парке зароет свою собаку,
Дома достанет заначку, осушит резко.
Мальчику как-нибудь почта вернёт сто баков,
И он не вспомнит причин отложить поездку.

Если бы этот рассказ был этюд на тему,
Сказочно б встретились те неплохие люди.
но, как и в жизни, в стихах
есть своя система
так что давайте мы просто о них забудем.

Ковальская

По ней метроном настроен и шагомер,
над нею раскрыт, как зонтик, небесный свод.
Она проходит сквозь залитый солнцем сквер,
не слишком осознавая, куда идёт.
С плакатов противно лыбится новый мэр.
Вокруг - голоса да палой листвы гавот.

В газетах - "Спартак", в киношке - Орландо Блум.
А дома - хороший муж да бокал "Syrah"...
На ней деловой, идущий к глазам костюм.
Походка стократ продумана. От бедра.
Да вот позитив никак не идёт на ум -
ни днём, ни ночами хмурыми, ни с утра.

А месяц назад была зелена листва,
и не было у природы плохих вестей.
Но нынче про это помнит она едва,
поскольку в больнице чётко сказали ей:
она никогда не сможет делить на два.
Она никогда не сможет иметь детей.

Я так ей хочу напомнить про листопад;
про то, что с каких позиций ни посмотреть -
возможности стать счастливой глаза слепят.
Так было всегда и, видимо, будет впредь.
И мир, если разобраться, теплом объят.
И жизнь завершилась менее чем на треть.

Хочу ей сказать: уйдут со двора ветра,
и жизнь обретет по-новой и цвет, и смак...
Но стынут в ее глазах угольки костра.
Я так бы хотел разжечь их, но я не маг.
Ей просто пора привыкнуть, давно пора.
Да только никак не может она. Никак.


Александр Габриэль

По стенкам ложкою скребёшь, а в банке пусто.
Давным-давно как перестал быть томным вечер.
Делиться мудростью - великое искусство.
Вдвойне великое, когда делиться нечем.

Когда ты холоден, как в Антарктиде льдина,
и содержателен, как пьяная икота,
то тяжело, собрав пустоты воедино,
из них создать высокозначимое что-то.

Найдется тот, кто в честь твою в ладоши хлопать
всегда готов, слабея разумом и духом.
Но если опыт непрактичен, словно копоть,
его носитель интересен только мухам.

И все слова твои - бессвязный птичий гомон,
и все пути твои - в безликую рутину...
А твой стакан - увы! - наполовину сломан.
Пожалуй, лучше был бы пуст наполовину.

В потоке жизни - за помаркою помарка,
легко заметные своим и посторонним...
И понимаешь вдруг болезненно и ярко,
что слово "возраст" слову "мудрость" не синоним.

Александр Габриэль

И я, как все, порой сбивался с галса,
терял себя и зряшно тратил дни,
но вот с грехами смертными - НЕ знался,
поскольку знал, что смертные они.
За вехою одолевая веху
и путая порой со светом тьму,
я в жизни НЕ завидовал успеху,
богатству и могучему уму.
От отроческих лет своих доныне,
тащась в обозе иль держа штурвал,
я в жизни НЕ был пленником гордыни
и у других ее НЕ признавал.
К чужому НЕ тянул дрожащей длани,
как, впрочем, и НЕ жил чужим умом,
и рабство необузданных желаний
меня своим НЕ метило клеймом.
Увы, совсем недавно я заметил,
и сразу стало горше мне вдвойне:
лишь только повстречаешь Добродетель -
она всегда глагол с частицей "НЕ".
А время мчит резвее иноходца...
Как странно всё, что в истинной цене...

Ведь то, что я НЕ делал - мне зачтётся,
а то, что делал - НЕ зачтётся мне.

Александр Габриэль