Она любила запах его; щетину;
и отражаться утром в его зрачках.
Её любовь бывала так ощутима,
как остриё зацепистого крючка
для рыбы пойманной, бьющейся, рвущей леску.
Так ощутимо. Но только со знаком плюс.
Её любовь как будто была повесткой
на праздник жизни. Её обнажённый пульс
будил его по ночам, отдаваясь в рёбрах.
Пока лицо её скрывала ночная мгла,
она смотреть на него, не моргая, добрых
минут пятнадцать-двадцать легко могла.


А он срывался с лески и падал в водку,
нырял на недоступную глубину,
искал там не то русалку, не то подлодку,
не то ещё какую-то рыбину.
А он терялся, словно в стогу иголка,
играл как будто в прятки с самим собой.
А он смотрел на неё одиноким волком,
крючок хватая заячьею губой.
А если б он взглянул на неё с любовью,
подобный взгляд обжёг бы её, как плеть.
И он скрывал от неё, что готов в любое,
в любое время так на неё смотреть.

Он курит трубку неторопливо с лицом усталого Джеймса Бонда. Сияет люстра, играют скрипки, вино-сигары, Кармэн-кармин. Он пьет коньяк, презирает пиво; звезда пресыщенного бомонда, его кривая полуулыбка лишает сна молодых фемин. Он невысокий и сухопарый; очки от Гуччи, костюм от Прада; он гладко выбрит, виски и брови легонько тронуты сединой. Он мог бы каждой составить пару, ему любая была бы рада, но он со всеми предельно ровен, что делать, так уж заведено. Вокруг толпа, стоголосый гомон, звенят бокалы, сверкают вспышки и декольтированных молодок подкарауливают самцы. А он спокоен, он тут как дома, в углу листает неспешно книжку, он - воплощенье последней моды и рафинированной ленцы.

А после, дома -- бутылка скотча, очки в руке - серебрится дужка. Он пьет, насвистывает устало, в одежде валится на кровать. Мелькают кадры минувшей ночи. Бутылка падает на подушку. Он трет виски: "До чего достало! Тоска зеленая, вашу мать!". И плюнув: "Хватит! Пошло все к черту!", вскочив и скинув в момент лет тридцать, он запирается в кабинете (с окном и выходом на балкон), вскрывает банку "шестерки портер", он вновь оболтус, а не патриций, он подключается к интернету и жжот всю ночь на удафф дот ком.

Павел Шульга

Детство состарилось, шалости позади.
Уж и не вспомнить той подворотни, где
Друг возбуждённо шептал мне: «Гляди, гляди!»,
И где я глядел.

Всякое было: спички, бычки, значки,
Тайны, обиды, прятки среди берёз,
Семечки, бабочки, удочки, червячки,
Драки до первых слёз.

После – как взрослые, пили дрянной портвейн
(Папа на кухне, только бы не засёк).
Утром – поллюции, вечером – Курт Кобейн.
Вроде бы, всё.

Били бутылки, драпали от ГАИ.
Пересекали зло за чертой черту.
Мелочь в кармане, танцы в подвале и
Чей-то язык во рту.

Вот выпускной... армия-дембель-ВУЗ.
Дням и неделям напрочь потерян счёт.
Тройка, семёрка или козырный блюз –
Время всегда течёт.

Что будет дальше? – видимо, суп с котом.
Время подаст карету, как тот лакей.
Вылетит птичка, выронит «cheese», потом
Всем нам придёт ОК.

Гаййй

Не обижайся.Дел у него по горло - график, расписанный нА год, не терпит сбоя.
Он обязательно прибыл бы в этот город, но у него билеты до Уренгоя.
Не обижайся.Он бы, конечно, был здесь:Ровно в пятнадцать тридцать.Родной и сонный.
Но у него по планам вокзал Парижа и никотиновый ужин со вкусом рома.
Не обижайся. Мир - это образ круга, взрезанный одиночеством паралеллей.
Он обязательно взял бы тебя за руку, если бы ты вписалась в его апрели.
Он обязательно.Он непременно.Он бы смог тебя вылечить/выучить улыбаться,
Но у тебя - наизусть телефонный номер.А у него - свиданье в семнадцать двадцать.
Не обижайся.И не сдавайся,слышишь?Это такая свобода - дышать ничьей....
Он бы конечно помог тебе встать и выжить.Если б она не спала на его плече.

Я хотел бы вернуться в детство
Семилетним лихим пацаном.
В синий школьный костюмчик одеться
И под солнцем бежать в гастроном.

Там старушки сдают бутылки,
Молоко наливают в бидон
И, к прилавку привязанной вилкой,
Проверяют на свежесть батон.

Я хотел бы купить «Исинди» -
Газировку, что в детстве пил.
И еще бы тот чай из Индии,
Что отец мой всегда любил.

Я б хотел по дороге к дому
В старом сквере нарвать цветов,
Чтобы маме букет огромный
Подарить. И не нужно слов.

Я хотел бы вернуться в детство,
Только поздно – его не вернешь.
Что ж придётся мне в плащ одеться
И идти в супермаркет в дождь.

Старуха старику
кричит по телефону.
Про что она кричит?
Она кричит про то,
чтоб он не смел гулять,
ну, разве по балкону
и то -
закутавшись в суконное пальто.

- Поаккуратней двери запирай! -
она кричит
с такою грозной силой,
что мне всё слышится:
- Не умирай!
Живи, пожалуйста,
мой милый, милый!

Борис Слуцкий

Дождь весенний полирует раму,
Сплю, и прошлым грезит голова.
Вижу сон, как я обидел маму,
Не сдержав безумные слова.
А она, накинув плащ болонью,
Вышла в ночь, где ливень и гроза,
Промокнув дрожащею ладонью
Мигом повлажневшие глаза.
Я тогда раскаялся, не скрою,
Но не весь, дурак и негодяй.
Вымыл чашки, почитал с сестрою,
Стол накрыл и приготовил чай.
Я тогда свернуть посмел бы горы,
В сердце выл мой беспокойный зверь.
Спали все, а я бездумным взором
Сторожил не запертую дверь.
Всё в былом, в спине живёт сутулость,
Серебрятся пряди суеты.
Мама? Так она тогда вернулась,
Мокрая от слёз и от воды.
И теперь, друзья, я твёрдо знаю,
Побывав и стадом и вождём,
Мамы никогда не умирают,
Так и бродят где-то под дождём.

Евгений Староверов

От смертной тоски есть у каждого
верное средство -
есть такое и у меня.
Я убиваю в себе сердце, -
каждый день убиваю
своё сердце;
чтобы просто дожить до другого дня.

Только за ночь вырастает новое.
И болит,
и наружу рвётся,
и всё ждёт чего-то –
но нетрудно умерить его азарт...
У меня есть звёзды,
мне говорили – у меня в глазах
настоящие звёзды, -
только я, просыпаясь утром,
закрываю глаза.

Здесь меня все любят, и все мне рады –
ведь кому не нравятся ложь и лесть?
У меня есть правда –
настоящая, крепкая, чистая правда,
целая банка, –
но её, горькую,
никто не ест.

...За окном строители землю рыли –
многие рвутся вниз;
да я тоже там был.
Но у меня есть крылья, -
настоящие, лёгкие, белые, дивные
крылья...

Иногда я вытираю с них пыль.


Екатерина Михайлова

в квартале старом домики впритирку,
спиной к спине сутулые дворы.
и вечер фиолетовой копиркой
подъезды обветшалые прикрыл,
сквозные коридоры коммуналок,
где желтый примус испускает дух.
где ангел нарисованный так жалок
на потолочном, в трещинах, аду.
в квартале старом затерявшись где-то,
давным-давно поросшее быльём,
живёт моё отравленное лето,
и душно пахнет горьким миндалём...

Лев Борщер

В грустной музыке сентября
Шорох имени твоего.
Сколько лет я искал тебя,
И не знал спросить у кого
Где была ты все эти годы?
Возле чьих тосковала рук?
Шел к тебе я через невзгоды,
Мимо радостей и разлук,
Ревновал тебя к белым зимам,
Потому, что была вдали,
И к поклонникам нелюбимым,
И к друзьям, что давно ушли.
Ревновал тебя к летним зорям,
К звездам мая и октября.
Много в жизни узнал я горя,
Потому, что не знал тебя.


А. Дементьев.

Засмеяться без причины-
Прочь,тревога!
Я для этого мужчины
Стою много.
С первым лучиком рассвета
В дверь влетаю.
Для чего - мужчина этот
Сам не знает.
Просто любит больше лета
Мое имя.
Только жаль мужчина этот-
Нелюбимый.
Мокнут серые машины...
Дождик плачет...
Я не для того мужчины
Много значу.

Время, бесстрашный художник,
словно на белых страницах,
что-то все пишет и пишет
на человеческих лицах.

Грифелем водит по коже.
Перышком тоненьким - тоже.
Острой иглою гравера.
Точной рукою гримера...

Таинство света и тени.
Стрелы, круги и квадраты.
Ранние наши потери,
поздние наши утраты.

Черточки нашего скотства.
Пятна родимые страха.
Бремя фамильного сходства
с богом и с горсточкой праха.

Скаредность наша и щедрость.
Суетность наша и тщетность.
Ханжество или гордыня.
Мужество и добродетель...

Вот человек разрисован
так, что ему уже больно.
Он уже просит: Am
- Довольно,
видишь, я весь разрисован!

Но его просьбы не слышит
правды взыскующий мастер.
Вот он отбросил фломастер,
тоненькой кисточкой пишет.

Взял уже перышко в руку -
пишет предсмертную муку.
Самый последний штришочек.
Малую черточку только...

Так нас от первого крика
и до последнего вздоха
пишет по-своему время
(эра, столетье, эпоха).

Юрий Левитанский

За окнами угадывался свет
Внезапно наступившего рассвета.
И было мне уже за тридцать лет,
И было лето.

Уже меня отпели соловьи,
И соткан для меня был белый саван,
Но я еще мечтала о любви,
Имела право!

глаза открываешь заполночь как по команде
садишься в кровати дыша как астматик и шепчешь мать их
всех тех кто твердил что ты безнадежный практик
что ты никогда впустую себя не тратил
сказать по правде
всегда был готов в доказательство землю жрать и
рубаху рвать а теперь вот уперся в стенку
и не до смеха
на боли в груди вырастает приставка мега
влезая в одежду ты корчишься как калека
нелюдимым австралопитеком
идешь в аптеку
и просишь таблетку
от этой напасти от этих навязчивых мыслей
которые будто дыру в голове прогрызли
уходишь ни с чем зубы сжав а точнее стиснув
ты хочешь вселиться в тело медведя гризли
и срочно нарваться на чей-нибудь меткий выстрел
почувствовать с облегчением чуть удивленно
как кровь заливает шкуру и по наклонной
сознанье твое уходит в горячие волны
и это уже не больно
уже не больно

И. Парусникова

Правда, тебе ни о чем уже думать не хочется?
Снова терзаешь бессмыслицу, вроде "косынки"...
Автоматически любишь своё одиночество...
Лень в отношениях вязнуть... И очень простые
Строишь на жизнь узловатую хлипкие планы -
Радости имиджа, быта и протчая хрени,
Как в надоедливой и имбецильной рекламе -
Хочешь иконою стиля, прорывом недели...

Ночь сокрушённых надежд обманула так грубо,
Тупо воткнув дежавю из комедии старой.
Молча глотаешь куски недоеденной шубы,
Травишь себя незаслуженным перегаром...
Снова призывы "с любимыми не расставайтесь"
Носят иной, депрессивный до одури признак.
Первоянварский синдром - да какой, к чёрту, праздник!
Вымерший город. И на день убитые жизни.

Номер знакомый набрать безо всякой надежды...
Зуммер противный. И вновь "абонент недоступен".
Вечер спустился. Похмелье. Халат. Телевизор.
Ёлок, загубленных зря, разукрашены трупы...




Сахара

Очень многие одинокие
И к себе, и к другим очень строгие...
Но внутри они очень ранимые,
Потому что живут - нелюбимые...
Очень многие одинокие
Лечат душу свою в неврологии,
И от горечи, и от жалости,
И от вечной тоски, и усталости...
Очень многие одинокие,
Получившие раны глубокие,
Кто с рождения, кто воспитанием,
Наказанием и невниманием...
Очень многие одинокие
Времена вспоминают далекие,
Все, что было когда-то утрачено,
Но для них и сейчас еще значимое...
Очень многие одинокие
Занимаются психологией,
Пишут умные книжки о счастье,
Не приняв в нем ни разу участия...
Очень многие – одинокие -
По статистике, хронологии -
В нашей жизни все чаще встречаются...
Умирают... и вырождаются...


Бойкова Марина

Ты брошена, разбита, искорежена,
над письмами закончился твой пост.
Душа твоя в конвертики уложена
и злобой перетянута внахлест.
Ты волосы болванишь чуть не наголо, —
смотрите, мол, а мне на вас плевать!
Ты стала узколицая и наглая,
слова твои — всё “мать” да “перемать”...
Ты брошена, судьба — сплошные дыры,
и голос недоверием изрыт.
Старушка из семнадцатой квартиры —
“Хороших не бросают!” — говорит.
Ребенка незаконного, внебрачного
таскаешь контрабандой под плащом...
А пошлина давно уже уплачена
бессонницей, слезами и дождем.
Ты брошена, ты, значит, нехорошая.
Ты брошена, как камушек со скал.
Ты брошена и сплетней припорошена...
А я как раз такую и искал.


Аркадий КУТИЛОВ

Наверно, это попросту усталость,—
ничто ведь не проходит без следа.
Как ни верти,
а крепко мне досталось
за эти неуютные года.
И эта постоянная бездомность,
и эти пересуды за спиной,
и страшной безнадежности бездонность,
встававшая везде передо мной,
и эти горы голые,
и море
пустынное,
без паруса вдали,
и это равнодушие немое
травы и неба,—
леса и земли...
А может быть, я только что родилась,
как бабочка, что куколкой была?
Еще не высохли, не распрямились
два беспощадно скомканных крыла?
А может, даже к лучшему, не знаю,
те годы пустоты и маеты?
Вдруг полечу еще
и засверкаю,
и за меня порадуешься ты?

Вероника Тушнова

[600x450]
А собаку никто не терял,
А собаку никто не искал.
Просто утром собачий хозяин
От нее потихоньку сбежал.

Он держал, как всегда, поводок,
Рядом весело прыгал дружок,
Он отвел чудака за поветь
И велел ему ждать и сидеть.

...Разве вечер уже, не пора?
Он сидит под забором с утра,
Отчего же его не ласкают,
Целый день не зовут со двора?

Может, съел он хозяйский обед?
Или в доме оставил свой след -
Нехороший, пахучий, ужасный
Неприличный собачий букет!?

Может, был он с хозяином груб?
Может, стал непонятлив и глуп?
Отчего же сегодня ни разу
Вкусным дымом не пахнет из труб?

А хозяин его между тем
Просто взял и ушел насовсем,
В новый дом поселился хозяин,
а собаку в квартиру зачем?

Кормит сторож ничейного пса,
Пес печальные прячет глаза,
Он не хочет, не хочет, не хочет
Слушать рядом чужих голоса.

И на стаю бездомных собак
Гордый пес мой не смотрит никак:
У него же есть дом и хозяин,
Он придет, он подаст ему знак.

Но когда темных бревен ряды
пали в пыль, в борозду лебеды,
и бульдозер - железная сука -
зализал рваной раной следы,-
Пес, веревку в пыли волоча,
от стального бежал палача,
И собачья бездомная стая
Приняла его, дружно рыча...

...Вы видали - по вечерам
по дворам бродят молча собаки?
То, что ищут еду они - враки,-
это ищут пути они к нам.

Но все двери и лазы задраены:
Новоселья справляют хозяины.

Д. Лившиц

Вот и детство вдали… вот и юность прошла…
Зрелость тоже пройдёт… и пропишется старость…
А покуда в душе ещё полный аншлаг…
И с печалью вполне сочетается радость…

Эта жизнь - что поток: от надежд и тревог,
От тепла и добра - в зло и холод кромешный…
Эта жизнь - соль и мёд… всё простит и поймёт…
Если надо побьёт… и опять станет нежной…

Наши чувства порой - как скопленье планет…
Доминирует низость над чистым и светлым…
Мы порокам сказать не торопимся «НЕТ!»
Мы летим между чувств кораблём межпланетным…

Эта жизнь - что игра: от греха до греха…
От любви до любви, … От печали к печали…
Нам не просто понять, что вся жизнь - чепуха,
Коль забыто к концу, то, что было вначале…

Оглянувшись назад, на скопленье планет,
Нарисуй свой маршрут в небе новым созвездьем…
Только помни одно, что с течением лет
Всё вернётся сполна неизбежным возмездьем…

Эта жизнь - что лото: всё не так, всё не то…
Всё не те, всё не там.… Всё так просто и сложно…
Что ж спасибо за всё… и спасибо на том,
Что мы мчимся вперёд, веря истинам ложным…

Постигая маршрут, разбиваемся в кровь…
Но упрямо встаём, потирая колени…
Снова пьём за мечту, снова пьём за любовь…
И стираем следы мимолётных сомнений…

Эта жизнь - что мираж: то тоска, то кураж…
То веселье, то плач…. То покой, то тревога…
Неудач и удач возрастает багаж…
Но чем круче вираж, тем прекрасней дорога…