Сохнут капли на ресницах ненакрашенных…
Этот август душу вымочил насквозь…
Оставайся… Я тебя не буду спрашивать –
как жилось тебе и с кем тебе спалось…

У тебя сейчас глаза синее синего…
Ты стоишь, а я растерян - в пух и прах…
Оставайся… Я же знаю, что ты сильная,
чтоб не каяться сейчас во всех грехах…

Мы не связаны ни кольцами ни кухнями…
не припомню, чтобы сохли от любви…
Ты стоишь, а я взахлёб твой запах нюхаю
и каштановые волосы твои…

У тебя сейчас слова такие нежные…
Ты не каешься, но ловишь каждый миг…
Оставайся… у меня не храм, конечно же,
я к монашкам, так уж вышло, не привык…

Павел Покровский

Всё пучком, Малыш, всё пучком…
просто кто-то из нас устал…
для того, чтоб завыть вдвоём –
нужен только рояль в кустах…

Ты умеешь глядеть насквозь,
я умею зайти в тупик,
говорят – отдыхают врозь,
только мне без тебя кирдык.

Вот поэтому в пух и прах
разобьюсь, чтобы всё вернуть,
чтобы чёртов рояль в кустах
вдруг сыграл нам о чём-нибудь…

Ты станцуешь, а я спою,
или вместе споём с тобой,
ты – по-лисьи про «онли ю»
я - по-волчьи про «пью ке пой».

И нелепость казённых фраз
ты простишь мне без лишних слов...
ведь всё то, чем дышу сейчас, –
ты и куча моих стихов…

Павел Покровский

камуфляжное сердце. душа из стали.
посмотри повнимательней, кем мы стали?
и хватило же смелости всё оставить,
да разрушить поверье на полпути.
у меня тут не жизнь, а сплошной экзамен.
каждый первый другим, повсеместно, занят.
детвора во дворе огородик садит,
а я вовсе не знаю куда идти…
чемодан, обязательства…(их немного).
я сама донесу. не дури, не трогай!
поделом… я не раз предавала Бога,
он устал мою душу держать в аду.
да и мне без нее пустовато, знаешь,
это страшно не чувствовать, что теряешь.
ты уходишь из памяти. таешь, таешь…
у которой зимы я тебя найду?
ноябрит… ну а если, зима не эта?
и каким небесам мне молится? … где ты?
я бы счастлива выменять все секреты,
на минуту свидания у реки…
только ты не приходишь встречать рассветы.
я изрядно устала искать ответы,
на вопрос: неужели на всей планете,
нет проклятья гуманнее не любви?
я ведь знаю прекрасно, чего поэтам
стоят самые лучшие их стихи…


Виктория Миловидова

Густое небо - серый стылый суп из толстых облаков и рваных радуг - налито в миску уличному псу... Подвинься-ка, дружок, я рядом сяду. Погладить можно? Вот и хорошо... Какой смешной... Подсесть к тебе поближе? Откуда ж ты такой ко мне пришёл? Лохматый, беспризорный, тёплый, рыжий... Сбежал? Прогнали? Ах ты, дурачок... Нет, только не лижись. Ну вот, испачкал. Таким, как ты, печали нипочём... Куда ж тебя? Нелёгкая задача. Ко мне? Ну нет... А, ты уже решил? Готов на всё, в отличие от прочих? Реальный мачо - в нашей-то глуши: напорист, нестеснителен, настойчив. Немного грязен - это ли беда? Отмоем и накормим - не впервые... Тоска, дружок. Тоска и холода - за лето и веселье чаевые... Ну что, пойдём? А как тебя назвать? Дружок - банально, Тузик - несерьёзно. Что в имени твоём? Слова, слова - поэзии запущенная проза... Так кто ты - конформист или бунтарь?.. Ох, в доме два кота - совсем забыла! Так ты уж чегеварь-не чегеварь, не сложится - пойдёшь, дружок, на мыло... У нас с тобой всё как-то вкривь и вкось, судьба-индейка ищет виноватых...
Ты знаешь, назову тебя Авось. Бери шинель, Авось, пойдём до хаты.

===========

Ты села рядом… я ужасно рад!
Ты пахнешь гарью, холодом и болью… так пахнут обожжённые любовью. Я, может, дурачок, но не дурак, и знаю запах неизлитых слёз и запах остывающего лета. Я не умею подсказать ответов – всего лишь пёс, бродячий рыжий пёс – но я умею просто согревать, поскуливать душевно, по-собачьи, зализывать тоску и неудачи и понимать беззвучные слова. Напрасно ты не пахнешь колбасой – от зимних сплинов верное спасенье. Добротный ужин прогоняет тени и навевает безмятежный сон.
Ну, что, пойдём? ведь я уже люблю – и я тебя до смерти не покину. Я однолюб, прости мой главный минус… а, может, ты решишь, что это плюс? И что с того, что в доме два кота? я как-нибудь смогу договориться. Да пусть любые лапы, морды, лица! мы всё с тобой расставим по местам. Всё будет замечательно, авось.
«Пойдём, Авось»?! ты, всё-таки, решила! Не сложится – пойдём с тобой на мыло? Да понимает шутки рыжий пёс! Всё будет хорошо у нас с тобой. Ты купишь мне предписанный намордник – и я готов носить его как орден, подаренный индейкою-судьбой.

…а ты забудешь всё, что не срослось, и перестанешь пахнуть так тревожно.
Ведь в этой жизни многое не сложно, когда с тобой прижившийся Авось.

Привет, кошак – откуда ты тут взялся?… Ну, да – дожди и холод по утрам… Ты, полосатый, веришь в постоянство? Мне кажется, что веру по дворам ты растерял, шатаясь без приюта, в надежде отыскать еду и дом… Я был таким же … И сошлись маршруты у нас с тобой – и мы уже вдвоём… Да, брось, безухий, я в любовь не верю… Тем паче так, чтоб в омут головой… Дрожишь? Замёрз… Ползи подмышку, зверя…. А имя тебе будет – Домовой…. Чтобы всегда при доме и при друге, и на двоих, чтобы пути легки… Давай, хомяч… А, не привык к посуде… я тоже, то – с ножа, а то с руки… Ты оставайся – на год или на день … А, в общем, сам решай – ты жизнью бит… Я покурю… Ты – спи… и дай погладить тебя промеж ушей…. И без обид….

--------------------------------

Пинка не дашь? Болит нещадно бок. К двуногим порастеряно доверье. А может ты и есть - кошачий Бог? Меня с котят не называли "зверей".
Что уши? Потерял не с куражу. Там, на помойках, жизнь - не земляника. У самого-то шкура, погляжу, не молью глупой трачена, поди-ка.
Я лапы отморозил на снегу. Так, думал, и загибну в жутких корчах. Ты извини - мурлыкать не могу. Забыл, как подключается моторчик.
Горбуша? Мне?! Зачетные харчи. Ты, брат, того... Теперь нас тоже двое. Я, говорят, тоску могу лечить. Мышей отважу, если беспокоят.
Из детства вспомнил - розовый клубок...
А можно на диван? Посплю немножко.
Какой дурак когда-то ляпнуть мог, что только к дому привыкают кошки?
[450x490]

Елена Лерак Маркелова

Ты про меня не помнишь.... И не должна... Я вообще не думаю о тебе. Но иногда бываешь ты мне нужна, чтобы прижаться боком к твоей ноге... Чьей-то надежной рядом ноги тепло нужно порой нам - видимо неспроста...Или в ладони чьи-то горячий лоб спрятать, как след от лап в тишину куста...Знаю, тебе мой нравится рыжий цвет, хвост замечательно длинный, глаза, усы...А у тебя случайно с собою нет "вискаса" в сумке?.. Жалко...А колбасы...? Что там? Бутылка водки, и две - вина...Н-даа... Обо мне, конечно, не помнишь ты. Собственно, ты ведь помнить и не должна...Значит, тогда прощай...Ухожу в кусты. И растворяюсь, зная, что место есть - место где плохо пахнет и много блох. Мне-то ведь кушать нужно сейчас и здесь. А там - (на помойке ) - голубь как раз издох...

----------------------------------

Ты извини, что вискаса в сумке нет.
Просто сегодня хотела напиться вдрызг.
Есть в холодильнике пара сырых котлет
и путассу. Это рыба - кошачий визг.
Надо - пожарю. А нет - так сырую сьешь.
Ты не бросай меня, Рыжий, а то умру.
Празднуем день идиотских пустых надежд?
Рыбой закусим горе, тоску, муру,
сплин, одиночество, пошлое "не нужна",
мысли о том, что жестоким бывает мир...
Знаю, не любишь ты запах и вкус вина.
Выброшу, хочешь? И купим сейчас кефир
или сметану. Не пробовал? Бедный мой.
Знать, у тебя житуха - помилуй бог.
К черту помойку! Мурлыка, пошли домой?
Хряпнем кефиру и выведем на фиг блох.
Знаешь, о прошлом, правда, забыть пора.
Хватит унылой дурью сжигать нутро...

Голубь издохший - воздух и три пера.
Валим до хаты. И вместе начнем с зеро.

все эти ваши "умру-без-его-ресниц" -
элементарны, ватсон, как дважды два.
чувство не измеряют ни в "падать ниц",
ни в мастерстве из букв составлять слова.

это не то, когда в трубке - голос родной,
а оглушительный страх потери сети.
это, когда открыл в человеке второе дно,
и не просто открыл, а смог его посетить.

и не количество пущенных всуе пуль
в чей-то любимый, вроде бы как, висок,
это заплыть за самый последний буй,
лечь на сильные волны наискосок,

солнцу, не жмурясь, прямо смотреть в лицо,
гладя его по волосам лучей.
можно и золотое носить кольцо,
брак может быть бракован, а ты - ничей.

это не обещания быть твоим,
веки веков с тобою сейчас и здесь.
это когда безумно тепло двоим,
если вы друг у друга
всего лишь
есть

С.Данилова

У Бога в подвале система геенн.
Он добрый мужик, он любит гостей.
Каждый из нас весит пару его горстей,
Ему не вместиться меж наших костей,
А все говорят, Он внутри, внутри…
Да ты повнимательней посмотри.
Мы входим в число приевшихся новостей,
Едва ли в Его фигурируем сводках.
Конечно, смешные, вовсю надрываем глотки,
Из кожи вон лезем, но нет никакого толка.
Он усмехается только в свою бородку.

Бывает, конечно, нажмёт на селекторе кнопку:
Петя, мол, вызови ты ко мне…
И кто-то из нас умирает тогда во сне.

Ксения Желудова

Нам так безудержно жарко рядом,
что небо пенится и течёт.
Мне, говорю, ничего не надо:
всего лишь жаться в твое плечо,
уснув в набитой людьми маршрутке
и задремав на твоих руках.
Проснувшись, громко смеёмся, шутим,
спросонья спорим о пустяках.

Мне, говорю, ничего не важно:
вот только видеть тебя - и всё.
Весенний воздух, нагретый, влажный
вверх, словно змея, меня несёт,
когда ты держишь мои ладони,
когда в разгаре чужой войны
вдвоём мы смертны, больны, бездомны,
безумно счастливы и смешны.

Такое солнце на подбородке,
такие ямочки на щеках.
Один твой взгляд, мимолётный, робкий,
и я не знаю, не знаю, как
мне можно выжить под этим взглядом,
хранить в глазницах ночную взвесь.
Мне, говорю, ничего не надо:
всего лишь знать, что ты рядом есть.

Александрова Аксинья

- Как мы любим себя! Как жалеем!
Как бронируем место в раю!
Как убого, как жалко лелеем
Угнетенность, отдельность свою!
Сотню раз запятнавшись обманом,
Двести раз растворившись в чужом -
Как любуемся собственным кланом,
Как надежно его бережем!

Как, ответ заменив многоточьем,
Умолчаньем, сравненьем хромым,
Мы себе обреченность пророчим
И свою уязвленность храним!
Как, последнее робко припрятав,
Выбирая вождей и связных,
Люто любим своих супостатов -
Ибо кто бы мы были без них?

Мы, противники кормчих и зодчих,
В вечном страхе, в холодном поту,
Поднимавшие голову тотчас,
Как с нее убирали пяту,
Здесь, где главная наша заслуга -
Усмехаться искусанным ртом, -
Как мы все-таки любим...
- Друг друга!
Это все перевесит потом.

Дмитрий Быков

Ваше счастье настолько демонстративно,
Что почти противно.
Ваше счастье настолько нагло, обло, озорно,
Так позерно, что это почти позорно.
Так ликует нищий, нашедший корку,
Или школьник, успешно прошедший порку,
Или раб последний, пошедший в горку,
Или автор, вошедший бездарностью
в поговорку
И с трудом пробивший в журнал подборку.
Так ликует герцог, шлюху склонивший к браку,
Так ликует мальчик, нашедший каку -
Подобрал и всем ее в нос сует:
- Вот! Вот!

А мое-то счастье клевало чуть-чуть, по зернам,
но и то казалось себе позорным,
Так что всякий раз, выходя наружу
из помещенья,
всем-то видом своим просило прощенья,
Изгибалось, кланялось, извинялось,
над собою тщательно измывалось -
Лишь бы вас не толкнуть, не задеть,
не смутить собою,
И тем более не доставалось с бою.

Да, душа моя тоже пела,
И цвела, и знала уют.
Быть счастливым - целое дело.
Я умею. Мне не дают

Дмитрий Быков

Бежит, подтягивает колготки,
кричит таксисту и кроет матом:
у них нет сдачи с паршивой сотки-
ох, эти чертовы адвокаты!

Развод - нелегкое вовсе дело,
с утра- нотариус, на ночь- тоже.
Квартира мигом похолодела,
встречая светом её в прихожей.

Под вечер чашка покрепче кофе
и кошку с пледом в компанию к ночи.
Застынет в сумраке бледный профиль
и одиночество горько скорчит.

А ведь хотела же чтоб как люди,
он- на работе, она- при деле.
И говорили: у нас все будет.
И согревались: в своей постели.

Все быстро вышло и без вопросов:
однажды бросились врассыпную.
Он стал серьезный, как лось, философ.
Она по-прежнему не рисует.

Лишь иногда собирает чашки,
самой разбитые неслучайно
и гладить глупо его рубашки
считает важным чрезвычайно.

Поёт под музыку, круто водит-
машину, велик и ухажеров.
Уходит быстро, как и приходит,
воюет рьяно с полночным жором.

И жизнь-то, в общем, идет и мечет,
кого- в кювет, а кого- на царство.
Ей и того и другого влили
с излишней дозой, не как лекарства.

Она не помнит, живется гладко,
не то чтоб счастливо, но терпимо,
остались в горле ещё остатки
влюбленных лет, пролетевших мимо.

А так по сто на ночь глядя залпом,
запить обман глоточком водки.
Конечно, было. Конечно, жалко…
Бежит, подтягивает колготки.

Любовь Кабанова

Знаешь...как трудно...быть хрупкой и маленькой...
Строгой...красивой...у всех на виду...
Жить между...сказкой...надеждой и паникой...
И называть... ерундой ...ерунду...

Знаешь...как трудно...страницами чистыми...
Дни начинать...без чужих параной...
И рассыпаться...отважными искрами...
В ливень холодный...почти ледяной...

Знаешь...как трудно...мечты пересаживать...
Чтобы мороз...не сумел их...убить...
И разбираться...с запутанной пряжею...
Чтоб отыскать...путеводную нить...

Знаешь...как трудно...молчаньем...не одами...
Боль усмирять ...и тушить миражи...
Знаешь...как трудно...быть нежной и подлинной...
В мире...лежащем по горло...во лжи...

Вита Савицкая

Свежевыжатое ...счастье...
Из того...что под рукою...
Можно даже...из ненастья...
Но...в присутствии...левкоев...

Можно даже...из морозов...
Но тогда...по Фаренгейту...
И чтоб цвет был ...очень розов...
И конечно же...под флейту...

Даже из...молочной пенки...
Можно выжать...хоть немножко...
Если пенку на тарелке...
Предложить...голодной кошке...

В нищете...или богатстве...
На свободе...иль в темнице...
Стоит только...постараться...
Будет...капать...брызгать...литься...


Свежевыжатое...счастье...
Из жары и...из метели...
Из приветливого ...Здрасти...
Из любого дня...недели...

Вита Савицкая

в генах повадки тварей,
наш горизонт завален
в призраках душных спален,
брошенный к их ногам,
стрелками на распутье
в каждом по злому будде,
хуже уже не будет, так что дави на газ

едкий аптечный запах,
привкус прогорклых «завтра»,
выпьешь, как прежде, залпом,
не добавляя лед,
в калейдоскопе матриц
нами искомый адрес,
в стертом последнем кадре
он больше не живет

атомы стратосферы,
поиск фантомной меры,
лезвием вдоль по нерву,
проба начать с нуля;
ложь в объективах камер
трогает страх руками,
краеугольным камнем
падает в нас земля

глубже, под глоткой, плесень
скомканных эпилепсий,
в наших слепых болезнях
спрятана недожизнь,
явь примитивных тварей,
мир, тот что нам подарен -
море с монетой в паре,
вот тебе шанс, держи


Сама Адекватность

не делай злого, не делай доброго, ходи по топтаному пути, носи в кармане, в мешке под ребрами складную бездну, дыру в груди: ищи работу, сдавай экзамены, тяни кредиты, вари борщи, про все богатства свои и залежи - будь осмотрительней - умолчи.

будь осмотрительней: слово тянется незримым следом, дурным хвостом. вот наблюдатели и начальники, кому из них объяснишь потом, что небо давится самолетами, что дверь пугается при звонках, что ужас шилом заходит в легкие, и больно вздрагивать и вздыхать, когда на улице плачет маленький, когда под ветром дрожит маяк, что боль чужая воспринимается всегда значительней, чем своя; что те, кто предали нас, становятся грядущим снегом - и бел, и чист.

не делай злого, не думай нового, будь осторожнее - и молчи.

слова врываются, как нашествие, растут и ширятся, как пожар, учись разменивать фразы жестами: "я скоро буду", "не ешь с ножа", "мороз и солнце", "совсем не голоден", "спокойной ночи", "скорее в чат", а если слово полезет в горло, то / хороший навык - уметь мычать. мычи про все, что в тебя не вместится - от императоров до бродяг.

тебя, наверное, не заметят здесь,
зато есть шансы, что пощадят.


Наталья НЕЧАЯННАЯ

Наш Титаник треснул крепко. Нам, похоже, всем на дно. Пассажир, г…но и щепка – перед морем всё равно. Вперив вдаль пустые бельма, рассекаем грудью муть, и огни святого Эльма освещают трудный путь. Кто-то раньше, кто-то позже, кто за деньги, кто за так, кто поднял Весёлый Роджер, кто-то просто белый флаг. Кто шизеет постепенно, злую Родину кляня, кто-то пляшет Макарену возле Вечного огня. Нам плевать, что всё забыто, и какого цвета стяг, в буйных па Святого Витта мы танцуем на костях. Жизнь – дерьмо, любовь – игрушки, профанация – Закон, пусть голодные старушки выпадают из окон, интеллект дриопитека, мышц упругая гора, лишь бы кайф, и дискотека пусть колбасит до утра.
Плачут бабы, девки плачут - хоть сто вёрст исколеси, мужика найти – задача. Где вы, хлопцы, гей еси! Макияж, пустые души, депилирован лобок, серьги в ноздри, серьги в уши, серьги в брови и в пупок. В дымном гуле ресторанов топят в водке боль и страх.
Проповедует с экранов новый Бог – Великий Трах. Ядовитые миазмы гробят сердце, не спеша, в жаркой битве за оргазмы плачет нищая душа. Пей, развенчивай кумиров, со стихов сойди на стон, покупай себе в квартиру Индезит и Аристон, пусть угробит все таланты наркотическая лень, жри растения-мутанты, генетическую хрень. Дом разрушен, мир развален и отравлены ключи.
Будь послушен.
Будь лоялен.
И молчи.
Молчи.
Молчи…

Александр Габриэль

Так доживаешь до пятой по счету осени – мятая майка, крошки печенья в кармане, и вдруг понимаешь - никто никогда не спросит: «Чьи у тебя глаза, неужели – мамины?». Ходишь ничейный. По-нашему это шок. Смотришь в окошко, щиплешь на скатерти бахрому. Нянечка в сером платье убеждает: учи стишок, вымой шею и уши, вдруг приглянешься кому.

Нет, я не плачу, все вообще хорошо, что-то попало в глаз, в переносице жарко и колко, не отвлекаюсь, сижу и учу стишок о маме с папой и новогодней елке. Потом у окна наблюдаю, едва дыша: мальчик гуляет с мамой и булочку птицам крошит, она ему поправляет колючий шарф и говорит, наверное, «мой хороший»…

Все может быть - вот тебе и благая весть, вот тебе слово, которое громче выстрела… Я повторяю нелепое «даждь нам днесь» нехотя, не задумываясь о смысле, заучиваю наизусть со второй попытки, а мысли ползут как сквозь ржавое решето: надежда стоит хорошей камеры пыток, верно и дешево – в общем, самое то… «У других все как надо, а ты получился чудом, и живешь как попало, и бродишь себе в потемках, говорю тебе – чудом, а если не так – откуда у тебя под ребром рыболовный крючок, детеныш?»

После прогулки всем надо убрать ботинки, переобуться в тапочки, а потом получить три фломастера и сочинить картинку к благотворительной выставке «Дети рисуют дом».
Вот ведь дурная затея, кому там давить на жалость, выводя на бумаге знакомый до слез в глазах
свой детский дом,
имеющий форму шара,
голубой и зеленый,
с белыми шапками на полюсах…

Екатерина Перченкова

А дома тепло; и можно за медленным разговором заваривать чай с брусникой, и можно сидеть до света… Но утром приходит осень с повадками прокурора и вслух говорит: я знаю, чем вы занимались летом. Сушили грибы в проеме рассохшейся дачной рамы, ходили смотреть на звезды за город – там лучше видно. Ни тайны, ни черной бездны, ни самой нелепой драмы… Живете, как будто вовсе не люди. Ей-богу, стыдно. Придешь – а они кривятся, бегут конопатить щели, едят варенье из яблок, вздыхая, что пахнет летом… Как будто нет больше смысла, как будто нет выше цели, чем отвоевать неделю у заморозков и ветра.
Листает наши тетради – попробуй ей не позволить; и хмурится удивленно, и спрашивает с укором: откуда вы это взяли? Стащили откуда, что ли? И я говорю – конечно.
Смотри, из какого сора…

…Мне хочется оправдаться, и я говорю – послушай: в квартире номер шестнадцать седая живет старушка. Она покупает сливы, и чистит кафель до блеска, и моет полы на кухне за бежевой занавеской. Ее живые подруги – герань, канарейка, лайка; ее записная книжка – подобие списка Ллойда, и крепче любого камня хранит остывшее горе нежалобный мартиролог в истершемся коленкоре. Она стоит у окошка – там золото на зеленом; она ни о ком не плачет, но помнит всех поименно, и память ее бездонна, но даже у дна нет скорби; она уже видит тени и просит у них: я скоро; я близко, я будто спряталась – как в детстве, как понарошку… Такое солнце на улице, что мне бы еще немножко…

А это окошко рядом, с желтеющими цветами; соседка – такая тихая; не помню, быть может – Таня. В субботу ей было тридцать, и время текло под кожей, и ночь как будто ударила по крыше чугунной гирей. А в сентябре одиночество темнее и безнадежней, и тянет сквозь рамы холодом, и страшно в пустой квартире…
…Ревела в ванной, теряя дыхание с каждым всхлипом, и слышала: осень шепчет о смерти на всех частотах, и думала: умираю, но выжила и охрипла, и веки от слез опухли, и руки дрожат. Всего-то.
А ближе к полуночи он звонит; два дня – вот и вся разлука. Она вытирает слезы и вновь расправляет плечи… Соседка за стенкой слышит, как Таня смеется в трубку – и словно теплее стало, и будто бы дышится легче.

В четырнадцатой квартире скучает малышка Оля, ей шесть через две недели и очень хочется в школу, но рано - оставили дома с котенком и черепашкой. Она совсем как большая – сидит и листает книжку, и водит пальцем по строчкам, разглядывая картинки… Такое солнце – а мама уехала на поминки. Ее уже брали однажды на кладбище прошлым летом. Там странно: сначала плачут, а после дают конфеты. Там белый шиповник, лилии и розовая рябина… И Оля почти не думает о спящих в холодной глине – как будто они не рядом с живыми, не тянут руки сквозь тихое небо осени, когда темно и прохладно…
Потом у нее день рождения, и мама ей дарит куклу, а старенькая соседка – огромную шоколадку.

А листья ложатся в лужи, и дождь отмывает крыши от летней засохшей пыли, и нужно заклеить окна… И если под вечер тихо, то очень легко расслышать, как холод ползет по улицам и прячется в водостоках.
И можно забыть о лете,
повернуться лицом к востоку,
и чувствовать, что от солнца –
все дальше…

Екатерина Перченкова

Ты смеёшься – как будто купаешься,
можешь яркою быть и обычною,
ты умеешь сыграть как по клавишам
изумление и безразличие.

Ты бываешь усталой и праздничной,
хрупкой девочкой, стойкою крепостью,
можешь быть до утра самой сказочной,
а потом отравить меня ревностью.

Ты как в фильме «Кавказская пленница» -
«комсомолка» и просто красавица,
ты не только из тех – на ком женятся,
но и куча стихов посвящается.

Пусть пугают нас медными трубами,
пусть судьба – как негодная шкодница,
мы с тобой не боимся быть глупыми,
у таких, говорят, мысли сходятся.

Пусть за нас шьют суровыми нитками,
расставляют свои междометия,
если в рай я сумею со скидками –
мы и там обязательно встретимся…

Павел Покровский