мы разучились рвать рубахи на груди
и песни петь, срывая к черту связки,
мы носим гуттаперчевые маски
и так устало нА небо глядим,
боясь дождя, щетинимся зонтами.
откладываем медь на черный день.
и, умно обсуждая дребедень,
смеемся нарисованными ртами...

...но тянется рука к воротнику,
простуженную душу обнажая...

и на подножке первого трамвая
навстречу молодому ветерку
сорваться вдруг, сорвать себя с крюка,
оставить поводки, зонты и маски.
и песни петь, срывая к черту связки,
неистово валяя дурака.



Горький Мед

повадки волка, глаза поэта,
в кармане томик имен и стрелок,
в заплечном ветер... но ей на это
плевать с высокой. она посмела
не за полцарства – за рот упрямый,
за отпечатки на смуглой коже
словам поверить... был вечер пряный,
и месяц в окнах был пряный тоже,
шаманил ветер, бренчал на бубне,
трещал приемник, дымился кофе...
она не знала, что завтра будет,
что нас рассудит размытый профиль
в прошедшем мимо (опять!) трамвае –
вонзится в сердце свинцом горячим...
и в паре метров от края рая
я вновь забуду о настоящем...


Горький Мед

[200x300]
Мы корни.
Мы древние корни реликтовых темных лесов, чьи кроны – пристанище хищных встревоженных сов, лесов, где не слышно тоскливого стона пилы, где цепкие пальцы плюща обвивают стволы, где ветви скрывают уснувших летучих мышей и где заблудившийся путник – живая мишень… Мы корни. Над нами спускается мох по камням, и острые стрелы травы напряженно звенят, когда паутина натянута, как тетива, когда каждый след у ручья от брусники кровав. Мы корни. Мы связаны, спаяны и сплетены. Мы прочный фундамент лесной бесконечной стены. И нас невозможно рассорить, разнять, разделить. Мы нервом уходим в глубокие недра земли.

Мы корни.
Возьми мою силу, скользи, обвивайся, плетись. Так невыносимо внутри отзывается жизнь, так крепко и прочно впивается в самую суть… Нам долгие годы держать этот лес на весу. Когда я устану – дотронься, в моей темноте в тебя прорастать, прорываться, в лесную постель ложиться, в тебя проникая, в основы твои…

Мы древние корни реликтовой темной любви.


Кот Басё

Спроси меня о том, что никогда
не перейдет черту, не станет речью.
Спроси меня – я даже не отвечу.
Не вскрою. Не озвучу. Не предам.
Пусть это замирает – там, на дне,
в колодце, полном страхов и сомнений.
Иллюзия того, что нас изменят –
придумана и остается вне
основ, что стали сутью век назад,
что отданы другому измеренью…

Освоив речь, мы потеряли зренье.

Не спрашивай. Молчи. Смотри в глаза.


Кот Басё

[600x450]
Ты знаешь, как приходит дождь?
Сначала налетает ветер,
И горизонт ещё так светел,
Но ты уже ненастья ждёшь.

Потом минуты тишины
И тягостного ожиданья.
Как будто, каплями страданье
Должно пролиться с вышины.

Потом, у лба или щеки,
Иль на плече разгорячённом
Ты ощущаешь удивлённо
Касание его руки.

И влажных пальцев дробный стук
В оконное стекло, по крыше,
Становится быстрей и выше.
Он так приятен, этот звук.

Он избавление принёс
От пыли, духоты и зноя,
Он разговаривал со мною,
Шумя листвой моих берёз.

Я так хочу успеть сказать,
Пока ещё меня ты слышишь.
Жаль, на бумаге не напишешь...
И много слов - да не связать.


Вредьмёна

[307x418]
Закрыв глаза ладошкой, дышать тепло в затылок,
и прижиматься нежно с вопросом: "Угадай?"
покусывая мочку, дразнить слегка /...он пылок,
и отвечает быстро/. Вести диагональ
вниз, язычком по шее, до надключичной ямки,
запутавшись в застёжках, рубашку враз стянуть.
Взобравшись на колени, с ним целоваться жарко,
с ним целоваться долго...И пусть весь Млечный Путь,
а заодно Вселенная опять сведутся в точку,
или раскроют недра свои тартарары -
им, верите, не важно...Летящей тонкой строчкой
прописаны в анналах все правила игры:
огонь в крови, и жажда, и трепетная робость,
и первые касанья, и откровенный зов,
и скомканное платье - зачитанная повесть,
заряд разноимённый влекущих полюсов.
Когда-нибудь - не скоро, сменяя "+" на "-",
расторгнув притяженье, они уйдут в "нейтрал"-
всё преходяще, верно? Ну, а пока есть вирус
взаимного влеченья и яростный финал.


Уже Другая

[368x500]
Лучше сделать и пожалеть? Или всё-таки воздержаться?
Путь уже прописав на треть, замереть на новом абзаце,
или в омут влекущих чувств - к чёрту, что там случится завтра?
В миг сжигая весь свой ресурс - может, перелимит оправдан?
Замирают чаши весов, в ноль сводя навязшие мысли.
День лучист, желта карамболь* - жизнь прекрасна.
В каком-то смысле,
просто глупо так усложнять то, что, в общем, давно понятно -
хочешь? Делай! А коррелят сопоставишь по результатам.
"Не жалей ни о чём. Никогда" - для здоровья полезный статус,
как и сладость того плода, что давненько вошёл в цитату.
Что же лучше? Как ни крути, сожалеть доведётся всё же:
варианты-то не ахти - ведь, не сделав, жалеешь тоже.
Ре-ше-но! И совесть чиста - до последующих перебелок.
А черта?
...смысла в ней ни черта - в жизни много банальных сделок.




*Карамболь (carambola, star-fruit, карамбола) - глянцевый желто-зеленый
ребристый фрукт, в поперечном разрезе образующий пятиконечную звезду,
за что он получил свое второе название, звездчатый фрукт.


Уже Другая

Это просто история без героев, эпизод подслушанных разговоров. Он мечтал, что когда-то их будет трое, и она улыбалась – еще не скоро, он писал за двоих по ночам программы, потому что парню, конечно, проще, и при встрече ее молодую маму называл серьезно «любимой тещей». Он работал, как проклятый, снял квартиру, разбирался в шубах, духах, бриллиантах, и она смеялась: «Уйди, противный!», но у жизни тысячи вариантов. И когда наконец-то купили кольца, вдруг пришел анализ с пометкой «онко-», и романтик с верой народовольца стал ненужным больше больным подонком. Крест вдовы – печальная перспектива, молодая жизнь, не судите строго…
Он остался ночью в пустой квартире – умирать бессмысленно, понемногу, он был предан больше, чем бренным телом, он был предан всем, для чего дышалось, в лунном свете плавилась и блестела рукоять отравленного кинжала. Он не верил в Бога, не верил в черта, он хотел, не мучаясь, просто сдохнуть, но рентгеном заживо перечеркнут, перестал делить «хорошо» и «плохо». И весной – после трех беспощадных химий, воскресая чьим-то порывом воли, он вернулся к жизни – худой, как схимник, обескровлен – только не обездолен. Он отстроил мир – по следам, крупицам, по кирпичику – точно, до сотой дюйма, он сумел от смерти освободиться – и остаться светлым, простым и юным, не просил у неба достойной мести – Бог и так ему предоставил фору, никогда с подругой, потом – невестой не случилось лишнего разговора. У него родился кудрявый мальчик, через год – его отраженье – дочка. Потому что быть не могло иначе. Потому, что быть не могло – и точка.
Через много лет на случайном рынке, выбирая детям хурму и груши, он увидел в нищенке над корзинкой ту, которой однажды он стал не нужен. Им обоим было слегка за сорок, только время въелось в нее печатью… Эпизод подслушанных разговоров, лучше б было просто не замечать их.
Он смотрел – и ужас больничных пыток, всех мучений, что разрывали сердце, в этом взгляде виделся так открыто, что она искала, куда бы деться, что она всей черной, пропащей сутью понимала, что ей за это будет… Сверху мудро и строго смотрели судьи. Мимо шли равнодушно и молча люди.
Они больше не встретились – даже взглядом, никогда друг другу и не приснились.
Берегите тех, кто сегодня рядом. Берегите.
И – оставайтесь с ними.



Кот Басё

читать вслух ночью у костра:)

Пела, играла в ночь на Купалу, гадала, рядила, по лесу водила, любо ли дорого, быстро ли долго ли, четом да нечетом, с чертом да с нечистью, путала, правила, рядом оставила первого встречного, сокола – кречета, ясного, звонкого, быстрого, тонкого, речка, запруда ли, сетью опутала, мыла да парила, в омут отправила – спать там на донышке, греться на солнышке…
Леший мой, братец мой, шорохом катится, да перестуками ведьму аукает, в лес собирается, ночь разгорается, с юга, с востока ли, пламя высокое – алыми зорями, цвет мой лазоревый, сорван да высушен, белым да вышитым, темною ночкою, тонкой сорочкою, был да не верится, красная девица воду мутила, по лесу водила, много ли мало, в ночь на Купалу, милый, пригожий – будь осторожен.


Кот Басё

[217x320]
Лилу Сабрум
я хочу тебя в кадре. в объятиях тёплых волн,
в мокрой белой рубашке, прозрачной, как мысли ветра.
небо чистой прохладой окутало горизонт,
вечер стелется в море лучом золотистым, светлым.
тишина за спиной, впереди - шелест хрупких скал,
будто пальцем коснувшись, их можно легко рассыпать.
я хочу тебя снять. как никто тебя не снимал.
я солёные волны тебе предлагаю выпить.
ты согласна на всё. мы же в чём-то с тобой одно.
солнце жадно целует тебя и блестит на коже,
ты походкой своей покоряешь морское дно,
и смеёшься закату, становишься с ним похожей.
я хочу тебя в кадре, за кадром и вне игры,
в лёгких брызгах воды, уносящих тебя на берег,
в сердцевине ракушки - таинственные миры.
я тебе, как упавшей звезде и как чуду, верю.
море чувствует радость и дышит, глотая соль,
ты садишься на камень, тебе хорошо, свободно,
я теперь папарацци, мне нравится эта роль,
ты сегодня со мной, ты согласна на что угодно.
мне легко тебя видеть, ты знаешь, что не одна,
подплывает родное, корабликом из бумаги.
я хочу тебя в кадре, бегущую по волнам,
в мокрой светлой рубашке смешной белокрылый ангел.


Ты снимаешь меня. Так с неба снимают луч...
Кот Басё

Ты снимаешь меня. Так с неба снимают луч.
Так снимают одежду, что стала внезапно лишней,
Так снимают по капелькам сок из пурпурной вишни,
Так проводят легонько пальцами по стеклу.
За твоим объективом взгляд обретает плоть,
Изучает рельеф, приближает, наводит резкость...
Ты снимаешь меня - так ярко, светло и дерзко,
Что в руках замирает солнечное тепло.
И загар под рубашкой светится - мед внутри,
Даже кожа прозрачна - в кадре танцует сердце,
Провести по губам языком, у воды раздеться...

Я врываюсь в твой кадр морем. И мы горим.

[300x300]
На вопрос: «Ты меня любишь?» есть универсальный ответ: «Да, а что?»…

Косноязычие стало уже привычной опцией, неотъемлемым атрибутом будней и праздников… с ним так срослись, как будто от теплого слова зеркало разобьется, как будто оно предательски запотеет, когда облегченно поставят диагноз: «умер»… вопрос так банален – и потому безумен, что вызывает панику и смятенье. Солнце, ты знаешь – я не умею в голос, я не имею права на многозначность, я ежедневно пытаюсь дышать иначе – и обжигаюсь тем, за кого боролась. Ты начинаешь думать о постоянстве, ты начинаешь искать маяки и гавань, я приношу всю нежность к твоим ногам и каждое утро тебе улыбаюсь: «Здравствуй». Я не могу просить – завещал Булгаков, подозревая, что сами-то не предложат, все мои тексты пульсом живут под кожей – в них аритмия вызвана каждым знаком. В них есть вопросы на все твои не-ответы – к счастью, ты никогда их не задавал, мы не умеем просто начать сначала и не способны даже жалеть об этом. Мы посмотрели сотню забытых фото, мы записали парочку новых песен, мир оказался мал, предсказуем, тесен и ограничен следующим поворотом. Мы остаемся скованы страхом смысла – латентные мазохисты и наркоманы, герои всех невыученных романов, которые дедушка Фрейд облекает в мысли. Мы никогда не признаемся – это повод не отрекаться и не любить без фальши…
А хочешь, я расскажу, что случится дальше? Мы будем обедать где-нибудь полвторого – цезарь с креветками, чай с шоколадным кексом. «Ты меня любишь?» - «Может, а что такое?..» К счастью, я знаю, как тебя успокоить –
«Нет, ничего.
Это не интересно…».



Кот Басё

[349x500]
Если черного кота ты встетишь ночью на дороге
Или серой тенью тенью птица промелькнет над головой,
Не спеши креститься, милый, - и не плюй себе под ноги,
Оскорбить ведь очень просто чувства ведьмы молодой.
На щеках горит румянец, растрепало кудри ветром,
Рассмеется звонко дева и возникнет пред тобой,
И глаза во мраке ночи вспыхнут вдруг зеленым светом.
Позабыть ее не в силах, потеряешь ты покой.
Ведьма! - Слышится в свисте ветра.
Ведьма! - Шепчет ручей лесной.
Ведьма! - Как же прекрасно это:
Знать свои силы и быть собой.
Если в бледном лунном свете на метле промчится кто-то,
Не кричи в испуге: "Боже!", в пыль дорог не падай ниц,
Ведь на шабаш, к сожаленью, не летают самолеты,
Так что хочешь иль не хочешь - вспомнишь про анахронизм.
Может, метлы устарели, но романтика какая!
Пусть шарахаются люди прочь с дороги под откос.
Так летали наши бабки и пробабушки летали...
Только я мечтаю, лично, пересесть на пылесос.
(P.S. Пылесос Roventa - движение бесшумно!)
Ведьма! - Слышится в свисте ветра.
Ведьма! - Шепчет ручей лесной.
Ведьма! - Как же прекрасно это:
Знать свои силы и быть собой.
Наша жизнь не только праздник, неприятностей хватает,
Ведьм во все века любили жечь за ум и красоту.
Чуть проявишь свой характер - тотчас в костер кидают.
Или словно прокаженных все обходят за версту.
Наши бедные собратья, вам свободы вкус неведом,
Вам неведом вольной жизни горьковато-пряный вкус,
Вы живете так смиренно, покоряясь разным бедам,
И стараясь потихоньку вырвать самый лучший кус.
Ведьма! - Слышится в свисте ветра.
Ведьма! - Шепчет ручей лесной.
Ведьма! - Как же прекрасно это:
Знать свои силы и быть собой.

[400x292]
Хранить, от самого себя скрывая,
секрет, и маяться бессонницей в ночи.
Курить. Писать. И ждать, когда кривая
сведёт, а может быть, расставит "кирпичи".
Жить вполовину - в состоянии оффлайна,
дышать на полную, когда она в сети,
и чувствовать, как шёлковая тайна
скользит и открывается...почти.
Осознавать, как в этом смысла мало
и понимать, насколько всё всерьёз,
и хмурым утром в зеркало устало
смотреть. И на немой вопрос
не отвечать. Откуда быть ответам,
когда всё так в клубок переплелось?
И думать, глядя в ночь. Лежать без света
и строить, строить, строить, строить мост
от А до Б. Рвать резко одеяло,
злясь на себя и глупые мечты.
В сон уходить прыжком, как в горный слалом,
в надежде убежать от маеты.
Жить. Просто жить. Принять как аксиому
всё то, что есть - а завтра будет день.
...они, по сути, толком не знакомы -
он плюс она. И общая мигрень...


Уже Другая

[300x200]
Когда я стану белым альбатросом, мое крыло укроет Южный полюс, где спят во льдах предания о людях… Мой прадед помнил древнюю легенду о кораблях, укутанных туманом, о странных песнях моряков суровых, о их горячей и соленой крови… Он говорил – встречаются меж ними и те, кто вечно бороздит пространство, кто одинок и потому бесстрашен, кто наделен свободным сердцем птицы. Кто выбрал путь над бездной океана, кто научился управлять стихией и для кого один возможный смысл – искать Любовь и не бояться Смерти… Они готовы всем платить за это предчувствие последней грозной бури, что разобьет их яростно о скалы и превратит однажды в альбатросов…

… я буду помнить имя, запах, голос, рассказывать о них седому ветру – когда крылом коснусь ладони неба…

… когда я стану белым альбатросом...


Кот Басё

[700x525]
Эта луна раз в три года восходит,
Темное время сегодня грядет,
Звезды смешались в ночном хороводе,
Пряжу заклятья ведьма прядет.

Тени струятся, меняются блики,
Ухает в чаще злорадно сова.
Пляшут в глазах сумасшедшие блики,
Вьется незримая нить колдовства.

Знак на челе разгорается алым,
Холод и жар - за волною волна
Зелье на дне колдовского бокала, -
Выпей забвенье до самого дна.

Хлопают крылья над пологом ночи,
Тянутся пальцы деревьев к луне,
Ведьма хмельная безумно хохочет,
Искры мерцают в багряном вине.

Рыжие кудри пожаром взметнутся
Манит бездонный чарующий взгляд.
Ветви и чары, как цепи, сплетутся,
Ты не отыщешь дороги назад.

Лилу Сабрум
тема закрыта, тема уходит вниз, как на термометре падает температура, тема сама себе говорит "заткнись", побереги себя, восстановись, дура. все уже пройдены чёрточки по шагам, только одна черта серебром на пальце молит тебя - пожалуйста, перестань, освободи себя, выживи и останься. тема закрыта, тема меняет цвет, тема меняет ракурс в пространстве мысли. смотришь в неё поглубже - как будто нет, а ведь была же силой, тюрьмой и смыслом. тема тебя учила смотреть вперёд, жить ощущеньем, порывами интуиций, время уходит, стрелки теряют счёт, тема закрыта, тема стирает лица. только обрывки памяти в голове, в смятой постели к тебе наугад движенья, тема осталась в вычитанной главе, тема играет чётко на пораженье. дальше - два слова, слияние полных лун, как ритуал прощания, пара строчек, что написал на скалах тебе колдун, нежно тебя укрыв покрывалом ночи.
как тебе спится в смелых его руках, как тебе ищется новых о вас ответов? тема, навеки уснувшая в облаках, скроет слова под лучами чужого света.


Когда ты закроешь тему...
Кот Басё
Тема закрыта. Так закрываешь дом. Молча выходишь на улицу, ловишь тачку. Молча таксисту киваешь, не тронув сдачу. Молча глядишь на старый аэродром. Молча идешь на взлетную, трап дрожит, кресло второго пилота пока пустует… Мы вспоминаем небо в беде и всуе. Небо, нахмурившись, думает, как нам жить. Кабина затеряна в кнопках и проводах, словно клочок земли в амазонской сельве. Ну, здравствуй, начальник. Как слышно? Держи на север. Сколько мы там налетали уже? В годах? Сколько прошли проклятых горячих мест? От Кандагара и до вьетнамских топей… И каждый в бою проверен, в миру удобен. Мы будем летать. Пока нам не надоест. Нам будет дано немало за все бои, на фюзеляж – звезду, на рукав – нашивку… И только один запрет на одну ошибку. Мы не имеем права другой любви. Когда мы уйдем в отставку, осядем на тропическом острове - пальмы и шум прибоя, и небо над нами солнечно-голубое – такая бездонная теплая тишина. Ты будешь дремать в гамаке, я пойду гулять, смотреть в горизонт воды… Океан огромен… И в эту минуту я вспомню о старом доме, который, конечно, лучше не вспоминать. Но что-то случится с пространством – в моей руке вдруг звякнут ключи, и дверь заскрипит послушно, и дом ее запах волной на меня обрушит, и тени сплетут узоры на потолке, и я, наконец, услышу ее шаги, и жар пробежит под кожей, сгущаясь в пальцах…

Мы пьем на закате чай и идем купаться.

Когда ты закроешь тему – беги.

Беги!

"Мужчина редко умеет ценить близких ему женщин - до тех пор, по крайней мере, пока не потеряет их. До его сознания совершенно не доходит тонкая атмосфера, излучаемая женщиной, пока он сам купается в ней; но стоит ей уйти - раскрывается и растёт в его жизни пустота, и им овладевает странный голод по чему-то неопределённому, чего он не умеет назвать словами. Голод будет всё расти и становиться острее; он потеряет всякий интерес, к событиям ежедневной жизни и станет раздражительным. И в один из дней, когда эта пустота станет совершенно невыносимой, на него снизойдёт откровение..."

[700x525]
А помнишь, как на смятую постель мы садились и распахивали шторы, чтоб рисовать огни Святого Эльма на острых шпилях старого собора, а помнишь, как просвечивали блики сквозь кружевную юбочку балкона, а мы искали косы Вероники и находили – пояс Ориона, а помнишь мельницу с фасада Мулен Ружа, вино, почти черничное от тени, огни святого Эльма – это души не созданных пока стихотворений, а помнишь пальцы – змейкой на ключицах, и губы, обалдевшие от неги…
В столице мира больше не случится ночная встреча альфы и омеги.
А помнишь…
Нет, ты не умеешь помнить, ты вновь вернулся в свой ненастный город, мой огонек внутри твоей ладони на новые созвездия распорот, кресты собора в крестике нательном скрываются, забыв свою природу… Волшебные огни Святого Эльма – всего лишь молнии в руке громоотвода. У прозы жизни свод своих законов, прощающих обычно не прощают. Ветровка застекленного балкона от ветра никого не защищает, дождь тушит сигареты и стремленья о мокрый плащ несказанного слова… Здесь нет огней. И нет Святого Эльма.
Не помни этого.
Не создавай иного.


Кот Басё

[472x454]
Катаю на метле. Красиво. Дорого. Конечно, с шиком /говорю без хвастовства/
Под матово-звенящим звёздным пологом, срывая с бездны тайны кружева,
Сминая время из часов в секунды и возвращаясь раз за разом вспять
К самим себе...Неспешно каракурты ткут полотно ночи за пядью пядь,
Вплетая в безнадёжность звёздных далей зачатки света искоркой свечи...
Коснись меня - тепло своё отдай мне...а руки...как же руки горячи...
Да ты горишь...ты просто обжигаешь...позволь, я лаской остужу твой лоб,
Ах, мальчик мой, ведь ты себя сжигаешь...Нет, погоди...вот дикий хмель, иссоп,
Листочек мяты, веточка мелиссы /...и для надёжности - щепотка колдовства/
Пей залпом - только так, без компромиссов...Что, милый?...Закружилась голова?
Иди ко мне...нет, прежде об оплате - цена серьёзна, мера велика:
Один твой день на вечном циферблате - тот день, что не закроют облака
Тревог и не коснутся бури невзгод житейских. День, в котором ты
Поверь мне, будешь очень счастлив и ощутишь дыхание мечты.
/...твой лучший день/...Постой, ещё не поздно, и если передумал - уходи
/...беги, дурашка!/ В этом поле звёздном найдётся и твоя звезда среди
Далёких, отстранённых и прекрасных, влекущих, удивительных, /...чужих/ -
Ведь жизнь тебе даётся не напрасно /но ты в ней гость, и на короткий миг/
Я принимаю - выбрал /...вот бедняга.../. Вся ночь - твоя, но лишь придёт рассвет,
Сгорят воспоминанья, как бумага в огне свечи. И не заполнит свет
Всех этих жгучих, пламенных мгновений той пустоты, что ждёт тебя, мой друг,
/...один день счастья стоит очень много/...Но ты решил...ну что ж, держи мундштук,
Пей сладкий дым дурманного кальяна, оплачивая каждый долгий вдох
Минутой счастья...и секунды пьяно пройдут/..уже взошёл чертополох,
укрыл надёжно жёлтую дорогу, ту самую, и тропка зарастёт.../
...Смотрю я в ночь задумчиво и строго и всё, что будет, знаю наперёд...


Уже Другая

[365x358]
Да, смотреть ей в глаза, нежить тонкие пальчики
И, целуя округлые ноготки,
Забывать обо всём: игры в "девочек-мальчиков" -
Лучший способ сбежать от гнетущей тоски.
Пить с ней кофе чернее тропической ночи
И тягучей остатка непрожитых лет,
И хотеть её снова, и знать - она хочет,
И в бездонных зрачках чётко видеть ответ.
Рисовать в полутьме ресторанного зала
На бедре её долго горящий узор
И ласкать, распаляясь - но времени мало,
Но маячит на стрелках незримо укор.
И шептать в её нежное тёплое ушко:
- Мне пора...завтра снова - в районе семи?
...и идти через ночь, ощущая, как душно
Возвращаться в объятья любимой семьи...


Уже Другая