Она умеет так целоваться,
что он разом срывается с тормозов
и начинает жить и чувствовать
в формате странных её стихов,
а она ходит по венам его
"горячим уколом" хлорида кальция –
и это почти доводит до суицида
его несчастное рацио.

Она готова его принять
каким угодно: плохим, хорошим,
чужим, небритым, неосторожным,
случайно встреченным и прохожим,
а он доводит её до дрожи,
дыша на кожу, и шепчет: "Солнце,
в тебе так скоро взорвётся солнце,
и мир, конечно же, пошатнётся,
и время кончится, и начнётся..."

А что начнётся?

И после что-то ещё о важном:
скользящем – шёлковом и атласном...
Или о небе семиэтажном?

Она не помнит – сгорают мысли.

Она сгорает в огне алмазном.

Она рождается,
для начала взрывая солнце четыре раза...



Уже Другая

Я вот хочу написать, как скрипит стекло,
если его царапать дождем упрямо,
как продолжаешь помнить - себе назло,
и получать ответные телеграммы
от недолюбленных, недолюбимых, от
всех несерьезных, ненастоящих, лишних...
А получается только упрямый счет
Его смсок, фильмов Его и книжек,
слов Его, смеха... Особенно смеха, да.
Знаешь ли, сколько тепла сохраняют эти
мелочи, глупости, милая ерунда...
Наше единство.
На том и на этом свете.


Кот Басё

Проговаривать каждый час неприсутствия… Удержаться от желанья тебя встречать на перронах бессонных станций, удержаться – хотя знаком зал ожидания до кома в горле… Совпадая с тобой звонком, кто кому позвонил – не помнить, кто кого отыскал – не знать, просто слышать тебя, как будто каждый звук состоит из нас, с нашим именем перепутан, в наши выдохи перелит, на кольцо нанесен курсивом…

Мы такое с тобой смогли – даже ангелам не под силу.


Кот Басё

хотела беспечно? по встречной?
забей… ни у кого так не получается... безумство всегда кончается
гадкими визгами шин, стонами тормозов,
страхами, закрытыми в голове на железный засов,
вспышками, глухими ударами,
в дикой спешке летящими в лобовое чужими фарами...
вся жизнь – пять секунд торможения… больше похожего на полет…

красное на белом… чудо! сказка! красиво! смело!
............летела с недозволенными скоростями,
писала записку маме,
дочке,
не спала ночью............

хотела звездой быть, в небе парить под куполом белым... не умела
сдерживать обещаний, чувств, желаний, томящихся в краснеющем подсознании...
уносили прочь, влево… реальные придуманные видения... без сожаления...
вся жизнь – пять секунд торможения… больше похожего на полет…

смерти нет! тсс! никому! это не мой секрет…

только ветер весенний... остервенело, не даруя душе спасения
долбит в мое окно… все равно /повторяет как мантру/
жить будешь! дальше!
как раньше… вечно... беспечно…


Своя Кошка

Период временной немоты...

Пульс учащённый.
Озноб.
Продрома?

Мир, поделённый на "я" и "ты",
готов взорваться.
Идут разломы.
Критична масса – почти порог,
и бифуркации зреет точка,
но ироничен забытый бог...

Не удивляюсь – он одиночка.

В его ладонях спит тишина,
и он не любит елей и мирру.
Он сочиняет нам имена
и подменяет ориентиры,
и я не знаю, куда идти,
когда на грани застынет время.

Пришли мне пёрышки райских птиц
с одним из тёплых морских течений.

Гольфстрим с тобою, взлечу сама –
ты будь, пожалуйста, неизменен,
когда сведём мы весь мир с ума
в момент совместных своих прозрений,
и усмехнётся усталый бог,
качнув на нитке провисшей время.

С тобой он чаще бывает строг.
Меня, пусть редко – целует в темя.

Пульс учащённый.
Озноб.
Продрома.

Мир, разделённый на "я" и "ты",
момент срастания невесомый,
миг заполнения пустоты...

Период временной немоты...


Уже Другая

Ты не поверишь. И вера здесь ни при чем. Вера у них отступала на дальний план, когда он случайно касался ее плечом в холодной машине, которая их везла сквозь город… Не город, а призрак. Скелет во льдах, поверженный мамонт, болезненный зимний бред… Нас в этой истории не было. Никогда. Поэтому права менять ее тоже нет. А те, кто в ней были… Не нам их судить. Не нам. Их город был выжжен холодным огнем зимы. И я не сумею назвать тебе имена оставшихся в городе смертных. Таких, как мы. Послушай, я видела – утром пришла весна. Над ядерным снегом поднялся цветущий сад. Есть боль во спасение. Лучше тебе не знать, как он обреченно смеялся весне в глаза. Пропавшие без вести, дайте нам только знак, чтоб мы отыскали, спасли вас из этой тьмы.

Я не сумею назвать тебе имена оставшихся в городе смертных.

Таких, как мы.


Кот Басё

я обязательно приеду в этот город)

Странно.
Я не знаю ее.
Она не знает меня.
Мы совпадаем только в случайных фразах,
только в минутах трафика, в битах, фазах
переменного тока, замкнутого огня.
Нас постоянно преследует белый шум,
помехи в эфире часы измеряют днями.
А потом
нас наконец-то соединяют.
Кокаин попадает в песни.
И я дышу.


Кот Басё

Если слушать его внимательно – это выглядит занимательно:
я почти понимаю истину, он легко говорит о ней,
но теряю истоки таинства в повторениях восклицательных,
мне так трудно сдержать эмоции под прицелом его идей.

Если слушать его мечтательно, получается познавательно –
сразу пишется на подкорку.
Возвращаясь в тревожных снах,
пробивает заслоны рацио, изливаясь строкой мерцательной
аритмии, и поселяется в неоткрытых пока стихах.

И я слушаю.
Бессознательно отмечаю: "... очаровательно",
наблюдая свою улыбку, отражённую в зеркалах,
и когда становится истина поглощающей и касательной,
тихо млею чеширской кошкой – просто кошкой – в его руках.


Уже Другая

Бунтует сердце!
Бунтует тело!
«ВЗРОСЛЕТЬ - НЕ НАШЕ!!!»

............................................и Я ВЗЛЕТЕЛА
И Я ЛЕТАЮ!!!
/КАК МАРГАРИТА/

Над спящим Городом
в Луны софитах!
Мне Панацея -
бесовский хохот...
Рычу…
РыжЕю…
То крик,
то шепот:
«К ЧЕМУ КАРНИЗЫ?!
ЗАЧЕМ НА КРЫШУ?!
КОГДА ЕСТЬ КРЫЛЬЯ!!!»

И… ВЫШЕ… ВЫШЕ…

В ночное небо
К искрящим звездам
Я – Ведьма, Ведьма!!!
ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО!

Пока… не поздно…

p.s. Даже будучи совершенно свободной и невидимой, все же и в наслаждении нужно быть хоть немного благоразумной (с)


Своя Кошка

А он мне говорит:
"Да, похоже, ты всё-таки есть...
Знала б только, как долго тебя
вот такую придумывал.

Ты смеёшься опять...
А я все твои почти тридцать шесть,
и глаза уводящие,
и лицо вот такое – с высокими скулами,
и запястья, и пальцы, и волосы думал старательно.
Намечтал тебя, девочка, точно по атомам выстроил.
И привычку твою – бить навылет, пройдя по касательной,
и пристрастие странное – вечность выкладывать числами."

И я слушаю, чувствуя лёгкую дрожь –
ну откуда он знает всё это,
что даже ещё не озвучено?

А в окно барабанит настойчивый дождь –
он уверен, что с нами, пожалуй, случается лучшее...

И я думаю...
Долго – ведь ночь так длинна –
что под вечными звёздами
это, наверно, встречается...

Но возможно банальное –
вновь колобродит весна.

А он пальцем по скулам ведёт
и на ухо мне шепчет:
"Красавица...
Я тебя сочинял ровно год
до того ноября,
до числа, от которого
стала ты частью реальности"

И мне разом становится тесной большая Земля,
но он тут же находит вполне по размеру туманности.

Он не помнит, зачем,
но когда-то придумал меня
и забыл...
у богов так бывает – работа,
дежурство ночное.

А сейчас отыскал,
и я вспомнила ласку огня.

Он придумал мой мир – я придумала жизнь,
ну, и всё остальное...



Уже Другая

Он ночами всё ярче чувствует,
как она стремительно его наполняет...

Отчего-то при этом слышится
шум моря и резкие вскрики чаек.
Он любит море,
но в такие минуты думает,
что она ещё притягательней,
и что в его активном словарном
для неё недостаточно прилагательных.

Но есть одно, полузабытое...
Оно приходит на ум всё чаще и чаще,
вертится на языке,
хочет стать сказанным и настоящим,
гнездится под левым ребром
маленькой яркой птицей.

Он просит лишь об одном –
ну пусть хоть сегодня не снится,
в конце концов, есть обязательства,
долг и работа.

Но она снова придёт под утро,
сядет рядом вполоборота
и будет смотреть,
смотреть –
а потом пленительно улыбнётся...

Он откроет глаза – вот чёрт, скоро девять,
и в комнате плещется солнце!
День развернётся по плану,
и немного отпустит, забудется –
но внезапно нахлынет волной,
заливая офис и улицу,
и сотрутся грани
действующей реальности,
отступая на задний план
перед этой искристой малостью:
он чувствует, как она стремительно
его наполняет.
И слушает...
Слушает шум моря
недавно открытого мира
и резкие вскрики чаек...



Уже Другая

Он шепчет всё чаще важное,
и это почти тревожит –
похоже, он её чувствует
и видит, наверно, тоже.

Она привыкла к незримости,
она привыкла – не слышат,
всех прочих вполне устраивал
образ стервозной малышки.

Он ярко ей резонирует
и ловит уже на мысли,
они играют в неявное,
перебирая числа,
и складывают вероятности,
и вычитают время,
с каждой секундой сближаясь
примерно на три ангстрема.

И как оно дальше сложится,
пока что никто не скажет –
молчит окрылённый справа
и тот, что левее, в саже.

Наверно, возможны потопы
и сдвиг тектонических плит.

И что с ним делать, не знает...

Должно быть, приворожит...



Уже Другая

Спасибо ИМ за нас. Мне тогда было восемь. Знаешь, какое лето в белорусском полесье - трава достает до плеч… И бежишь в ней, хохочешь, собака несется следом, как устанешь бежать – можно в теплую зелень лечь и смотреть в облака, и бинокль сложив из пальцев, сочинять: это лошадь, а это – ее седло… Возле заводи шумно, мальчишки зовут купаться, там, где мелко вода прозрачная, как стекло. Видно маленьких рыбок – их можно ловить руками, только жалко: смешные, беспомощные мальки… Накупавшись до одури, мчишься обратно, к маме – ее руки, слегка белесые от муки, пахнут сдобой и травами… Ждет на столе картошка, и кувшин молока, и еще не остывший хлеб… Я смотрю, как летит самолет – далеко, в окошке… Его тень, как беда, расстилается по земле. Я смотрю, как летит самолет… Молоко в кувшине начинает дрожать… Через поле солдат бежит… - А потом что случилось, дедушка? Расскажи мне! - А потом началась война. И я стал большим. Кот Басё

[700x524]
ну вот и всё
а всё, что осталось - это её стихи
кому-то - мёд, кого-то бьют непрошеной плетью по сердцу и телу
и если б она захотела
да!! если б только она захотела
усилить штрихи
усилить штрихи и расставить акценты
она бы сумела
наверное, сумела
но
ближе чем небо, пол…
и это кружево – материя высшая с названием «Её Душа»
покрылась от боли - пеплом, и больше не ищет спасения в тепле полусгнивших крыш
а в сердце /с давно позабытым вкусом ванили/ – остро заточенный, вбит осиновый кол
....................И с ярких афиш
\уже никуда не спеша\
смотрит на Город лучшая из вампирш
cамая нежно убитая девочка-chat.


p.s. chat(в пер. с французского) – кошка.


Своя Кошка

[504x640]
зябко кутая душу в туман предрассветного ситца
исчезала… в набросках другим не рассказанных снов
обреченная жить. не боясь ни сгореть, ни разбиться,
отзываясь по коже мурашками колоколов,

бьющих жизнь и пленяющих внутренним ласковым светом.
исчезала в толпе не похожих, не близких, не тех.
и на память - в чужих зеркалах оглушающим эхом
отражался осколочной раной неистовый смех.

исчезала без страха остаться забытой и грешной,
унося неподъёмный вины и раскаянья груз,
оставаясь безудержно-юной, любимой и нежной -
ведьмадевочкафея. ведьмадевочкавечность. феядевочкаблюз .




Своя Кошка

Он ищет в моих словах оговорки по Фрейду,
а во мне самой – архетипы Юнга,
но хочет, чтоб я оставалась при этом
непознаваемой, странной и вечно юной.

Он называет меня банально –
"мечтой, несбывшейся в этой жизни".

Возможно, он просто так отдыхает,
скуку будней пряча за эвфемизмом?

Подозреваю, он знает больше, чем я,
и знает о много большем.

Он умело будит во мне Алису –
похоже, идёт на пользу:
я снова умею вплетать рассветы
в слова, что казались тленом.

Он учит подолгу смотреть в глаза
и медленно гладит мои колени.

Думаю, он понимает сам,
что я продуцирую чудо:
на днях он в кармане нашёл сверхновую,
сегодня – три изумруда.

Что будет дальше, никто не знает –
всё только в стадии опыта,
поэтому он говорит со мной
немногим чуть громче шёпота.

Наверно, боится, что я взорвусь,
и мир на микрон, но сдвинется –
тогда он внезапно проснётся со мной
в потусторонней гостинице.

На той стороне индиговый вечер
пахнет лимонной мелиссой...

... Пока он не знает моих имён.
Сейчас он слышит Алису.



Уже Другая

Размер смирительной рубашки должен соответствовать размеру безумия, только думаю такой размер для нас с тобой ещё не придумали...

Как бы тебе объяснить, хороший?.. Весна попадает в дни, как будто на небе хмельные боги играют в огромный дартс. Люди, пронзенные стрелами – скоро ты станешь одним из них. Каждый, кто должен быть предан, встречает того, кто его предаст. Как бы тебе объяснить?.. Не больно, если стрела внутри. Но вынимаешь ее – и сразу чувствуешь пустоту. Ты походи пока с ней, хороший, пусть она там горит. Боги считают свои победы. Слуги сигнала ждут. Как бы тебе объяснить?.. Однажды выйдут запасы стрел. Боги уронят платок на землю, солнечный острый луч… Знак может быть любым. Неважно, что ты понять сумел. Важно, что слуги заметят знаки и заберут стрелу. Как бы тебе объяснить?.. А впрочем, ты осознаешь сам. Где-то над миром хмельные боги играют в огромный дартс. Скоро закончатся стрелы, сказки и прочие чудеса.

Ведь каждый, кто должен быть предан, встречает того, кто его предаст.


Кот Басё

Я рисую в альбоме... твои крыши
Выдуваю из флейты… свои визги
Я живу без тебя… Ты слышишь?
И дышу без тебя… Мой близкий...

И далекий такой… «Что страшно?»
Нынче нет. «А тогда?» Да, тогда было.
«Не спала по ночам?» А тебе важно?
Не спала. «И откуда черпала силы?»

Интересно? «Может расскажешь все же?»
Да зачем? Ты же сам все и так знаешь.
«Про дорожку в себя и чувствительность кожи?
Знаю все. Ты меня уже забываешь?»

Как забыть? Колокольным в груди звоном
барабанами бьют по глазам даты…
Отдает молоко без Тебя… стоном,
продирается крик сквозь бинты и вату.

Все ходы о любви не твоей… «Больно?»
не имеют формата… Я их не слышу...
Для Тебя Я рисую в своем альбоме...
Акварелью небесной домов крыши.


Своя Кошка

Пахло влажной землёй и дремотным покоем,
день был скорбен и сер, и накрапывал дождь.
Ветер резкий гасил огонёк меж ладоней,
и хотелось поплакать...

– Ну, здравствуй, Серёж...

Где-то в третьем ряду ели, пили, смеялись –
православно-языческий странный народ
соблюдал всё, что мог, принимая, как данность,
что и в этом году кто-то срочно умрёт.

Время медленно шло, никуда не спешило –
на погосте, известно, другое в чести.

Пел скворец о своём – это было красиво,
и, наверно, хотелось былое простить.

Вечер медленный плыл, муравей суетливо
торопился вернуться к закату домой.

Я просила...
И небо меня отпустило,
в этом царстве покоя, где пахло землёй.

Трепетал огонёк – наконец разгорелся,
но реальность звала, оставался лишь шаг.
Мир входил в свой объём, становился на рельсы.

А цветы из пластмассы не пахли никак...



Уже Другая