Зашифруй новый день на полях непрочитанной книги,
передай в тайных знаках всё то, что должны воплотить.

Разыщу её в мире, где ночи темней ежевики,
где так ласков рассвет и так редки в июле дожди.
Я открою её на странице сто тридцать четыре,
и взлетевшие смыслы меня захлестнут с головой,
но прочтётся так много в тени под уснувшим инжиром,
что открытая тайна одарит сполна немотой.

Я дождусь, когда город в прохладу укутает вечер,
и на улочках узких продрогнет полуденный зной,
а на небе проступит тот самый - зовущий и вечный,
и натянется время на деке под божьей рукой.

Вот тогда я впишу в промежутки чужих междустрочий
свой летящий и лучший, в секунду родившийся стих,
ощущая всем телом, как в буквы вливается полночь,
наполняя до края предельно натянутый миг...

А потом, после точки, сорвётся застывшее время,
и осыплются звёзды в ладони горой серебра,
и нахлынет рассвет ощущением острой потери.

Но останется тайна, и Гессе, и в бисер игра...


Уже Другая

Там, за городом, вырос дом. В доме девять глухих дверей. В доме карлик беззубым ртом заставляет звучать свирель. Но свирель не поет – шипит, но свирель не звучит – гниет. Человек беспокойно спит, задыхается от нее. Из щелей, из углов на стон выползает холодный страх, руки складывает крестом и садится поверх креста, и глядит в ледяную муть, и застывшее время гнет… Человек говорит ему то, о чем забывает днем. Человек говорит, спеша, как расстался, шутя, с душой. Страх внутри, где была душа, расправляется: «Хорошо». Страх ложится в сердечный такт, примеряет себя к лицу. В доме карлик смеется так, что рассвет не идет к крыльцу, не касается ни дверей, ни окна, ни печной трубы…
Замолкает к утру свирель. Человек начинает быть.

Если верится, то с трудом. Если было, то не со мной.

Там, за городом, вырос дом.

Обходи его стороной.


Кот Басё

Он произносит «коть», касается языком
нёба, смакуя звук, пробует слог на вкус.
Он со мной не знаком. Два месяца не знаком.
Он подбирает код. Я чувствую. И смеюсь.

Кот Басё

Настолько твоя, насколько бывает боль от первой разлуки, насколько бывает белой июньская полночь… Настолько твоя, что тело меняет условные возраст, язык и пол. Настолько желанная, что ты забываешь день, прошедший без голоса, без сумасшедших шуток, без частых звонков, кварталов, пустых маршруток, идущих по кругу – по первой большой воде дождя…

На закате над городом сквозь стекло пропущена радуга.
Небо – плавучий остров.
Я рядом, любимый. Так горячо и остро.

Настолько твоя, что мне не хватает слов.


Кот Басё

Живу, как в сказке… Вокруг моего принца все время вьются какие-то кикиморы...

Это цитата сообщения Я_у_ТВОИХ_ног Оригинальное сообщение

ВЕДЬМИН КРУГ...



Ты, должно быть, не ведал, как учатся ведьмы летать.
Ты лишь видел, как падают, с хрустом ломая хребет.
И, конечно, не знал, что умеют они воскресать,
Не сгорая дотла - не пытайся их сжечь на костре.

Пусть заплачет слезой, но густой и горячей как воск,
А затменьем омоет себя от проклятья толпы,
Прокричит о прощении всех, причинивших ей зло
И в венок заплетёт чистотел и омелы цветы.

Обрастать новой кожей болезненно очень, поверь.
Возрождение чувств неизбежно, но многие лгут.
Взмахом рук распахнет она окна, не трогая дверь..
И надломит в заветном лесу заколдованный прут.

Не смотри ей в глаза - ты рискуешь попасться в силки
Опьяняющих, сладких, но мстительных ведьминых чар.
В рационе коньяк, острый перец и души мужчин,
Из луны с разнотравьем дурманящий разум отвар.

И отпил из ладоней её, разорвав с миром нить.
Наслаждайся полётом, смелее, в таинственный круг.
Ты не сможешь теперь без неё даже часа на свете прожить.
Без дыханья и глаз, без волнующих чувственных губ.


Белая Алика

Это цитата сообщения Я_у_ТВОИХ_ног Оригинальное сообщение

ПОЛУКРОВКА...

ПОЛУКРОВКА...

Не смотри на меня... я устала читать твои мысли,
Мной изучен давно этот взгляд приручённого волка.
Да, ты прав, мы с тобой между Адом и Раем зависли...
Да, ты прав, я не ангел, не демон, а так - полукровка.

Не смотри на меня... ты же знаешь, что будет больнее,
От того, что свой образ с улыбкою в память вплетаю...
Ты же знаешь, что я не скажу, что о чём-то жалею...
Я играя, люблю и любя, точно так же играю...

Не смотри на меня... ты сейчас не найдёшь недостатков -
Я ведь с нежностью имя на сердце писала иголкой...
Ведь тебе говорили, что вкус у любви горько-сладкий...
Ты же знал, что нельзя в эти игры играть с полукровкой...


А. Серебрякова
[467x700]

У меня смешные запросы –
принеси мне в ладонях море.

Я исправно кормила просом
всех синиц в твоём лукоморье*,
и когтистую злую белку
приручала – конечно, тщетно,
и варила коту сардельки,
и для жён его многодетных
создавала миры из фетра.

Я лелеяла эту данность –
ту, в которой ты вольный ветер,
ту, в которой одна осталась,
ту, где так нескончаем вечер.

Берегла и латала дыры,
починяла пустые сети
под предвечным густым инжиром,
что вот-вот дорастёт до мира,
где рассвет бирюзов и светел.

Я исполнила все зароки,
я открыла пяток галактик,
замостила до них дороги,
возвела тебя в полубоги,
но сегодня сказала: "Хватит!"

Принеси мне в ладонях море –
в этом мире так много впадин,
не хочу заполнять их сором
из исчёрканных в хлам тетрадей.

У меня смешные запросы –
к морю можно чего не жалко.

... А депрессию лечит "Прозак".

Отпусти меня – я русалка...



___________________________________

* Согласно славянской мифологии,
Лукоморье — заповедное место
на окраине вселенной, где стоит мировое древо —
ось мира, по которому можно попасть в другие миры,
так как его вершина упирается в небеса,
а корни достигают преисподней.
По мировому древу спускаются и поднимаются боги.


Уже Другая

Напиши мне письмо на линованной плотной бумаге,
запечатай конверт сургучом и отправь в никуда.
Пусть хранит белый лист неизвестные тайные знаки,
как хранит пламя жизни замёрзшая насмерть вода.

"В никуда" – это много надёжней, чем "Почта России".
Тыщи лет наблюдений, статистика, верю, не лжёт –
доходили депеши, бумажные страсти, и даже мессии
уводили по этому адресу целый народ.

Я не знаю, когда, но письмо до меня доберётся,
и его передаст ранним утром седой почтальон.
Из сумы перемётной он вытащит мятое солнце
в штампах дальних галактик и с марками чьих-то времён.

Я раскрою конверт, обжигаясь и дуя на пальцы,
и достану линованный синим потёртый листок.

И в душе шевельнётся досадливо острое жальце –
почёрк твой, к сожаленью, почти нечитаем, притом кособок.

Что ж... Похоже, всё тайное снова останется тайным,
но сгодится и это в преддверии бурной воды –
я сложу по линейкам кораблик и в кремовой спальне
буду ждать часа "че"...
Передали, что тают полярные льды...



Уже Другая

У него в душе пробиваются подснежники,
и от этого он снова мурлыкает в душе
на мотив аргентинского танго –
что-то там о сбежавшем мятежнике,
а солнце заливает балкон,
рассыпаясь искрой
по стеклянной столешнице,
и ласкает жёлтый бочок
ею едва надкушенной груши.

Он чувствует запах новорождённого дня –
день пахнет кофе, сиренью
и розовым маслом,
и многим другим волнующим,
заблудившимся в простынях,
а её губы – вишней...
Он пробует слово на вкус: "виш... ня",
и счастье закрывает ладошкой глаза,
прижимаясь боком атласным.

И он понимает,
насколько сейчас уязвим –
ведь подснежники
так прозрачны и тонкокожи,
но он снова живёт
после тысячи лет затяжных
и убийственных зим,
а счастье так беззаботно смеётся
бархатным и грудным
и протягивает едва надкушенную
грушу на узкой ладошке...


Уже Другая

Летом вода в Иртыше плюс десять.
Летом мне три с половиной года.
Солнце июньское куролесит,
пятки песок непослушный месят.
Мама кричит: «Ну куда ты лезешь?»,
пока я упрямо спускаюсь в воду.
Из глубины говорят со мною
донные черти речными ртами.
«Здесь, говорят, без тебя темно и
страшно, и ветер подводный воет,
мы же привыкли ходить по двое,
нам тебя очень тут не хватает».
Все забываешь: зачем и чей ты.
Видишь сквозь воду чужие лица.
Работник Балда бечевою чертит
знак, от которого стонут черти…

Я не умею бояться смерти.
Не получается научиться.


Кот Басё

Йога становится избавителем от страданий для того,
кто хорошо контролирует свое питание, работу и сон.
«Бхагавад Гита»


Существуют сотни и тысячи всевозможных диет и теорий о том, что можно есть, а что нельзя. Причем половина этих теорий прямо противоположна другой половине. Одни утверждают: нужно есть только мясо. Другие опровергают: мясо есть – это преступление, ешьте только сырую капусту с хреном, и настанет вам счастье. А третьи заявляют, что пищу вкушать – это вообще крайне вредное для здоровья занятие, и лучше голодать долго, рьяно и часто.
Может ли обычный человек вот так сразу взять и разобраться, кто прав, а кто нет? Ничего не понятно, только голова пухнет от докладов, какой замечательный результат от диеты получается.

А о питании йогов рассказок можно целую книгу насобирать. Только на теме вегетарианства сколько копий сломано! Одни говорят: а вот в «Прадипике» написано, что йогам нельзя есть мясо, а также лук и чеснок. А другие им отвечают: так то ж в Индии – у них там жарко и мух много, и коровы – священные животные. А вот у нас здесь, в Европе, холодно, и северным йогам нужно теплопотери восполнять, и для этого как раз необходимо кушать мясо, а также лук и чеснок.
А как почитаешь, что еще йогам есть запрещается! Проще перечислить, что можно: крупу, овощи-фрукты, орехи, молоко и масло. Причем среди этих овощей-фруктов на полном серьезе называются каласака, хималочика, плоды хлебного дерева, манакача, бринджаль, каккола и зизиф. Что это за звери такие, где их покупают? Никто не признается. читать дальше

УМЕНИЕ НЕ ТРУСИТЬ

Ксения Соколова для журнала GQ

Недавно в Хамовническом суде города Москвы я имела редкое удовольствие воочию наблюдать, чем отличается понятие «мужчина» от понятия «унылое говно». В Hamovnitchesky Court — так именуется храм правосудия в отчетах иностранных корреспондентов — судят г-д Ходорковского и Лебедева которые, как известно, украли у нас святое — бабки и нефть. Если процесс пойдет по плану и гособвинители - один лох и две лохушки, старшая из которых все время спит, — получат то, чего требуют, г-да Ходорковский и Лебедев отправятся из города Москвы восвояси — иными словами, на нары еще лет на двадцать.
Громкий процесс — в полном соответствии с трендом - проходит в жанре цирка шапито. Те же на манеже — судья с древнерусской тоской в глазах, прокуроры с дефективной речью, очень юная секретарь в секси-джинсах с Черкизона и каком-то люрексе.
«Русская народная кафка» эстетически настолько невыносима, что хочется бежать. И почему-то мучительно неловко смотреть на двоих в стеклянной клетке, ради кого затеяно дорогостоящее — во всех смыслах - представление.
Мне приходилось слышать о том, что эти ребята — Ходорковский с Лебедевым на процессе ведут себя не просто достойно, а так, словно у каждого из них в запасе по девять жизней, одну из которых не жаль провести, снисходительно наблюдая за нелепой активностью душевнобольных. Тем не менее мы знаем, что жизнь — одна. Но мы не знаем — можем только предполагать — какое сверхусилие необходимо, чтобы не сломаться после шести лет зоны, ясно осознавая перспективу остаться в тюрьме пожизненно, чтобы не поверить, не попросить, не пойти на сделку, наконец, чтобы просто спокойно, стоять, покачиваясь с пятки на носок, улыбаясь из-за прутьев решетки.
Читая об этом в книгах диссидентов, я, как всякий человек с чрезмерно живым воображением, примеряла ситуацию на себя и приходила к выводу — в реальности так не бывает. Даже обладая недюжинной силой духа, очень трудно победить тоску, отчаяние, страх бессмысленных страданий, изоляции, унылой, медленной смерти. Можно талантливо сыграть равнодушие к своей участи — но не более. Во все времена на это рассчитывали строители авторитарных систем - и их расчеты по большей части оправдывались.смотри полностью

Хочу бутылку Чинзано, сигареты, надеть спортивные штаны, растянутую майку и уйти на всю ночь на берег. Напиться до невменяемого состояния, упасть и кричать до хрипоты…

Он умеет управлять процессами,
женщинами и собаками,
но этот процесс вышел из-под контроля
и развивается лавинообразно –
когда она выходит из душа
в черном шелковом,
расшитом алыми маками,
и утро ответно вспыхивает
и полнится добрыми знаками,
и он, разумеется,
опять не удерживается
от соблазна.

А после он будет чувствовать
её голову на своём плече
и слушать, как постепенно
их общий сердечный ритм
возвращается в норму,
и, осторожно сжимая её пальчики,
не думать ни о чём – вообще,
словно мир беспокойный
провалился в бездну,
совсем исчез –
вероятно, разбился в щепки
в этом недавнем шторме.

Канул ко всем чертям
вместе с процессами,
женщинами и собаками,
прежний опыт сорвался с катушек,
и новое наступает лавинообразно?

Он готов пропасть под лавиной,
если она будет сверху
в распахнутом с алыми маками,
а время...

А время давно махнуло на них рукой,
разлетевшись зигзагами, –
в тот самый день,
когда он впервые сказал ей: "Здравствуй..."


Уже Другая

У неё был муж – не любитель груш,
правда, пах всё чаще спиртным грехом.
Приносил с гулянки хвосты горбуш,
лапал грубо, а после тащился в душ,
а она шептала: "с таким скотом..."

У неё был кот – ещё тот урод:
воровал, гулял, валерьянку пил,
жил, однако, в доме десятый год,
ровно в шесть мурлыкал семье восход
и смотрел на солнце – невозмутим.

У неё был сын – раб слепых машин,
он менял их часто, они – его.
Он любил лишь скорость и шорох шин,
мерил жизнь на свой дорогой аршин
и хранил царящее статус-кво.

И она варила для всех троих
рыбный суп на чистой воде Vichy,
и перчила щедро, и цвел аир
на болоте спящей её души.

И никто не знал, что летать могла –
ведь она скрывала под прочным льдом
два иссиня-чёрных больших крыла,
но как только дом накрывала мгла,
растворялась в небе шальным стрижом.


Уже Другая

Не ищи мне имён, не пытайся облечь в слова –
всё текучий песок предвечной седой пустыни.

Честен только покой, но в божьих руках жернова,
как обычно, медлительно неотвратимы.

Я не буду думать, взвешивать и считать,
я хочу плести изнанку из лунных нитей –
их уже четыре, мне нужно пять,
и я знаю точно, где можно взять.
Жду, пока задремлет слепой хранитель.

Он устал, он болен и одинок
и сто тысяч лет не видел прозрачной сини.
Пёс оглохший вечностью спит у ног –
а когда-то к прохожим был очень строг,
и в карманах тяжек песок пустыни.

Я так скоро сплету в изнанке иной узор,
ты проснёшься утром – а чудо в тебе смеётся.

Мир меняется разом, оставим ненужный спор.

Не ищи мне имён – я уже называюсь солнцем...



Уже Другая

Порой, в часы его личного неприсутствия в её жизни, ему кажется, что её попросту не существует. Потому что в мире рацио не бывает, чтобы вот так хорошо и сразу, и чтоб за это ничего не было. Потому что в мире рацио не может быть таких вот – тонко чувствующих и сложно организованных. Очень уж хрустальна она для прагматичного сухого мира цифр и фактов. Здесь и такие бронированные, как он, иногда расшибаются, не то что это существо непонятного происхождения...
Из эльфийского племени, что ли? Или ведьма?
Да, наверняка ведьма – вон как причаровала, заморочила, ни о ком и ни о чём, кроме губ её горячих и совершенно бесстыжих, думать не хочется. Ааа, руки ещё, руки...
Неет... стоп! Не думай, не думай, не вспоминай, что эта распутница, чёртова девка, девочка сладкая, чудо конопатое, вытворяла с тобой вчерашней ночью. Иначе на деловой встрече с серьёзными и состоящими сплошь из фактов, подтверждённых цифрами, людьми ты опять будешь невпопад улыбаться, потирать лоб, а твои горящие уши и мечтательный вид возвестят миру рацио надёжнее самых громких глашатаев, что ты безнадёжно попал. Вот как попал в её странный мир, в котором на одно чувство больше, чем у нормальных людей, так и пропал в одночасье.
Нет, она положительно невозможна! Как не думать-то, когда из головы не идёт, как ни гони... Опять по дому голая бродит, сквозняк наверняка устроила... Валяется на кровати, пьёт кофе из японской фарфоровой чашки с ирисами и голубыми флоксами и улыбается, наблюдая, как маленькие, только ей послушные вихрики с золотистой органзой на окнах играют. Потом потянется, как кошка – всем телом, до дрожи... Красивооо... Эххх... Положительно невозможна! Но существует, тем не менее. И это чудо, всего вероятнее... Скорее бы вечер, в самом-то деле!

Порой он ловит себя на мысли, что боится возвращаться...
А что, если за день её сквозняком снесло, и реальность безнадёжно изменилась? И всё есть: дом, сад, золотистая органза и чашка с голубыми флоксами, и даже широкое кресло вкусного шоколадного цвета, в котором она любит дремать, по-кошачьи свернувшись калачиком, ещё хранит тепло, а её самой нет... Страшно...

Он обычно медлит на пороге, и сердце начинает бухать наполненно и гулко – тум-тумм-туммм... В эти секунды реальность становится текучей, и он как никогда уверен, что она не более чем плод его воображения – но тут дверь резко распахивается:
– Привет! Я соскучилась...

И улыбка... И пахнет чем-то удивительным – терпким и будоражащим... Опять новые духи сочиняла?

Уффф! От сердца отлегло...

... Какая же она дурочка всё-таки, право слово...


Уже Другая

Я люблю тебя

Смотри, этот май состоит из чувств, которым внутри горячо и тесно. Ты знаешь, что я о тебе молчу сильнее и дольше любого текста. Мой мир, так привычно дающий крен, когда его шторм на волне качает, скрывается в сильной твоей руке, ложащейся мне на бедро ночами. Моя невесомость во мне болит, я снова решаю знакомый ребус, спасаясь у теплой твоей земли от невозможно большого неба. И эта дорога с тобой – легка, мы неразлучны, читай: едины, мне тебя впитывать по слогам и продолжать тебя– нашим сыном…
Любовь моя, ты состоишь из чувств, которым внутри горячо и тесно.
Я берегу их.
И я молчу.
Сильнее и дольше любого текста.


Кот Басё

ангел-хранитель
прячется в тучах…
…можно быть проще
…можно быть лучше
…можно быть завтра
…можно быть кошкой
…можно быть мелкой
…можно быть сошкой
…можно быть тихой
…можно быть скверной
…даже обычной
…можно, наверно,
только не спится
хочется чуда
можно, обычной…
можно, не буду?!


Своя Кошка