Пальцы в шёлковых волосах...
Ты занятно сосредоточен:
отблеск медного уловив, улыбаешься невпопад.
Я сейчас нахожусь извне*, позабыв обо всём, но, впрочем,
отзываюсь на ласку губ и потягиваю мускат...

Этот миг невесом и тих, а грядущий застыл на грани,
и качает на нити жизнь нами снова открытый Бог.

Да, мы оба – в его игре, только это уже не ранит:
мы бессмертны, пока для нас открывается сто дорог.
Ну, не смейся, ведь я права – у влюблённых свои законы,
мы с тобою отыщем мир, предназначенный для двоих.
Будет утренний сонный дом, кофе с перцем и кардамоном,
вечность где-то минут на семь и такой же прозрачный миг.

Я теряюсь в твоих руках, познавая свои границы –
разве можно сойти с ума при попытке себя найти? –
и застывший на грани мир, он не может уже не сбыться –
до него остаётся лишь пару лет световых пути...

Это сущие пустяки – у бессмертных свои законы.

Улыбается Бог светло, он бессмертен уже давно.
Он, конечно, опять не спит, всемогущий и внесезонный,
и горит через толщу лет негасимо Его окно.


Уже Другая

Пальцы в шёлковых волосах...
Ты занятно сосредоточен:
отблеск медного уловив, улыбаешься невпопад.
Я сейчас нахожусь извне*, позабыв обо всём, но, впрочем,
отзываюсь на ласку губ и потягиваю мускат...

Этот миг невесом и тих, а грядущий застыл на грани,
и качает на нити жизнь нами снова открытый Бог.

Да, мы оба – в его игре, только это уже не ранит:
мы бессмертны, пока для нас открывается сто дорог.
Ну, не смейся, ведь я права – у влюблённых свои законы,
мы с тобою отыщем мир, предназначенный для двоих.
Будет утренний сонный дом, кофе с перцем и кардамоном,
вечность где-то минут на семь и такой же прозрачный миг.

Я теряюсь в твоих руках, познавая свои границы –
разве можно сойти с ума при попытке себя найти? –
и застывший на грани мир, он не может уже не сбыться –
до него остаётся лишь пару лет световых пути...

Это сущие пустяки – у бессмертных свои законы.

Улыбается Бог светло, он бессмертен уже давно.
Он, конечно, опять не спит, всемогущий и внесезонный,
и горит через толщу лет негасимо Его окно.


Уже Другая

Вот бывает же так — отыщет тебя невзначай,
мимоходом в ладошку у самой земли подхватит
и посадит на палец, во взгляде тая печаль,
а момент обретения — по-болливудски закатен.

Он, конечно, полюбит тебя — как любили всех
до тебя, упасённых от боли птенцов-подранков,
и в саду, где шальные сирени и львиный зев,
в багровеющих нитях цветущего амаранта,
обустроит гнездо и научит искать зерно
в многотонных и пыльных завалах чужого смысла.

И однажды ты скажешь, опаску переборов,
что доверилась слову "любовь",
и оно бескорыстно.

Ты, наверное, даже подумаешь — этот рай,
сшитый точно по мерке, надёжнее монолита,
но он будет упорен:
— Не вздумай,
не прирастай — ты свободная птица,
и небом не позабыта.

И тебе будет больно признать его правду, но
райский сад начинает на крылья давить уютом,
а он, всё понимая, прошепчет:
— Лети...
Окно в этом мире
открыто назло всем дождям и вьюгам.

Он посадит в ладошку тебя, отнесёт туда,
где закатное солнце на гребень волны ложится,
а потом,
через вечность,
раз пять досчитав до ста,
скажет ласково: "Ну же, рождайся, птица..."

И ты сделаешь шаг в никуда, обрываясь вниз,
но раскроются крылья, и небо к тебе рванётся.

... А у птичьего бога день вечен и путь тернист,
но он помнит тебя, пока не угаснет Солнце...



Уже Другая

Вот бывает же так — отыщет тебя невзначай,
мимоходом в ладошку у самой земли подхватит
и посадит на палец, во взгляде тая печаль,
а момент обретения — по-болливудски закатен.

Он, конечно, полюбит тебя — как любили всех
до тебя, упасённых от боли птенцов-подранков,
и в саду, где шальные сирени и львиный зев,
в багровеющих нитях цветущего амаранта,
обустроит гнездо и научит искать зерно
в многотонных и пыльных завалах чужого смысла.

И однажды ты скажешь, опаску переборов,
что доверилась слову "любовь",
и оно бескорыстно.

Ты, наверное, даже подумаешь — этот рай,
сшитый точно по мерке, надёжнее монолита,
но он будет упорен:
— Не вздумай,
не прирастай — ты свободная птица,
и небом не позабыта.

И тебе будет больно признать его правду, но
райский сад начинает на крылья давить уютом,
а он, всё понимая, прошепчет:
— Лети...
Окно в этом мире
открыто назло всем дождям и вьюгам.

Он посадит в ладошку тебя, отнесёт туда,
где закатное солнце на гребень волны ложится,
а потом,
через вечность,
раз пять досчитав до ста,
скажет ласково: "Ну же, рождайся, птица..."

И ты сделаешь шаг в никуда, обрываясь вниз,
но раскроются крылья, и небо к тебе рванётся.

... А у птичьего бога день вечен и путь тернист,
но он помнит тебя, пока не угаснет Солнце...



Уже Другая

Ей снилось белое и летящее —
возможно, птицы, а, может, ангелы...

Но жизнь вломилась, опять некстати, —
часами с боем эпохи Врангеля,
и сон смешался,
скатался,
выцвел
и канул в жерло кофейной чашки.

... Опять мутило.
Из зазеркалья смотрело утро больной дворняжкой.

Хотелось плакать,
но спать — сильнее,
к земле давило недели бремя.
Летел к монахам рабочий график —
сломалось что-то в привычной схеме.

Тревога грызла,
почти до рвоты,
но мятный "Ментос" отвлёк немного.

Мечталось: кошкой — дремотной, тёплой —
и, если можно, в ладонях Бога.

День телефонил и рвал на части,
но спасжилетом держал "Наутилус".

Пять дней — не повод, бывало прежде...

... А всё, что можно, уже случилось:
размер вселенной — полмиллиметра,
даны задатки и тяга к жизни.

Она узнает — немного позже,
что в двадцать первой есть третий лишний*.

И я не знаю, что будет дальше...
Одно из...
Может, она решится...

Ей снится белое и летящее,
и голубь утром в окно стучится,
воркует томно нескромной горлице,
гнездо свивает под скатом крыши.

Нет-нет...
Не знаю.
Я не Сивилла — не предрекаю и не предвижу.

Пока же тайна растёт спокойно,
и кем-то свыше покой хранится
вселенной хрупкой и неоткрытой,
где дремлет ангел с душою птицы...


Уже Другая

Что происходит? Друг, я мертвецки пьян,
я не ходил на дело полгода… Впрочем,
мне и ходить ненадобно, я смутьян,
слово моё случайно, но выстрел точен.

Знаешь, намедни я видел ее письмо –
буквы дрожали и пахли цветочным, теплым…
Я собирался забыть ее, но не смог,
я наблюдал за ней сквозь цветные стекла
калейдоскопа, чувствуя изнутри
вкус этой девочки – сладкий, ванильный… Может…
Вечером… Город… Джинсы, привычный грим,
кепка, наушники… Слиться с толпой прохожих,
встретится с ней – случайно, как сотни раз
с жертвой встречались… Долго водить кругами…

Все предсказуемо скучно.

Моя игра
дорого стоит.

Поэтому не играю.


Кот Басё

Я смотрю на них, понимая – я здесь чужой.
Сохрани и помилуй, Боже, но я здесь лишний.
Они все состоят из фильмов, стихов и книжек.
Я – из ножа и артерии под ножом.

Кот Басё

Абсолютное одиночество состоит
из меня, как боль состоит из осколков света,
рассыпанных кем-то, бегущим по коридору
от собственной тени.
И если ты тоже скажешь,
что был здесь,
я стану

не верить тебе

отчаянней,

чем

вчера.

Посмотри.

Тени машин, ползущих по серой лаве,
пытаясь спастись из кратера. Кратер в центре.
Его называют площадью, театрально
скрывая не суть, но сущность… Определенно,
спастись удается избранным. Я спасаюсь
только желанием видеть – тебя – еще – раз.
Пока я ищу дорогу к тебе, невольно
учусь дышать в безвоздушном пространстве, видеть
сквозь марево, оставаться невозмутимой,
когда взрываются люди, дома и цифры.
Проходит около века, около часа.
Проходит треть моей жизни, я еду мимо
деревьев /можно выйти и лечь на корни,
растущие из земли по своим законам/

Я еду мимо
реки, ее видно сквозь городские ребра,
бетонные ребра, сквозь кружево арматуры
/и можно выйти, чтобы коснуться влаги,
почувствовать капли жизни, пустить сквозь пальцы/

Я еду мимо
детей, не успевших увидеть, как лава тянет
Свои языки к прохожим, не говорящим
Ни на одном из живых языков, но мертвый
Знающим в совершенстве /и можно выйти,
чтобы держать их за руки, объяснять им,
как получается спектр из белой точки/

Я оставляю все это у порога
белого дома, высокого дома, дома,
Который тебя скрывает, как ты скрываешь
В нем неизбежность…
Дверь открывать бесшумно
Я научилась в какой-то из прошлых жизней.
На полу в коридоре сотня осколков света.
Свет разбивается.
Ты говоришь.
Я вижу: свет разбивается.
Это противоречит всяким законам физики.
Я молчу.

Если ты скажешь, что нет ничего, что может
Быть бесполезнее, чем остановка сердца
/а ты это скажешь, я знаю каждое слово,
Инверсию, интонацию, придыханье,
Каждый твой звук, являющийся кристаллом
Больше, чем звуком/
…Скажешь, что ты был здесь
/а ты уже здесь, и это неоспоримо/
Я буду не верить тебе
отчаянней,
чем вчера.

Пс.
Каждый раз известно, что это еще не всё.



Кот Басё

Работа уже не творчество - ремесло,
Великие цели нынче смешны и жалки.
Играю в слова. И улыбаюсь зло,
Когда орут соседи по коммуналке.

Кот Басё

У меня за порогом - гром,
не желающий знать причин.
Я колю мексидол в бедро.
Небо хмурится. И молчит.


Кот Басё

Кося лукаво сорочьим глазом, склюёт все звёзды рассветный кочет.
И грянет утро. У всех и сразу – больных, семейных и одиночек.
Ты, в жизнь врываясь без круассанов – проспала снова, успеть бы кофе,
устроишь парочку ураганов и явишь миру чеканный профиль.

Но миру... Ладно, не надо песен! Смотри, от солнца хмелеют птицы,
июнь зелёный накуролесил – коленки, плечики и ключицы.
Так шествуй гордо, иди тигрицей и, взгляд встречая, дари надежду –
присниться, может быть, или сбыться в одной из жизней – предельно нежной.

Иди, актриса, никто не скажет, что где-то слева скребутся кошки.
Все проигравшие персонажи стоят за краем твоей дорожки.
Уходишь первой? Так будь же стервой (ведь он так любит погорячее!)
а ты в режиме "мотаем нервы" сорвёшь с катушек и корифея.

Да что с тобою? Сама слетела? Дошла до ручки, сошла с орбиты?
Ну что ты смотришь осатанело на отраженье? Похоже, квиты...
И что же дальше? Давай без фальши – порвать не хватит уже запала,
нелепы позы, смешны демарши – пора признаться, что ты... Попала...

Но всё же, всё же... с приходом ночи вернутся звёзды, и мир изменят.
Он будет нежным. Умеет, сволочь! И станут ближе на пять ступенек
седьмое небо, сады Эдема, ключи от рая и проч... А, впрочем,
всего лишь близость... Нашла проблему! Уже не любишь! Ничья, и точка!


Уже Другая

День начинает плыть градусам к тридцати. Я обхожу углы, чтобы не зацепить. Я обвожу людей мелом. Асфальт дрожит. День без тебя, как день без разрешенья жить.

За городской стеной есть заповедный сад. В этом саду темно так, что болят глаза. Я прихожу туда с городом на плечах. Долго молчит вода. Камни на дне молчат. Я поднимаю вес. Я принимаю всё. Город исчезнет здесь, мною произнесен – я прикажу остыть, смыть ненавистный мел. В зарослях ходишь ты, держишь меня в уме. Влажно скрипит трава, сонно шумит камыш. Я нахожу слова. Ты за меня молчишь. Город идёт на дно. Это условный знак.

Просто в саду темно так, что болят глаза.


Кот Басё

"Нет ничего легче, как полюбить тех, кого любишь;
но надо немножечко любить и тех, кого не любишь."
П.Я. Чаадаев


"Любовь – горная, а не равнинная, с ней нечего
делать тем, которые устраивают приспособление
к равнинной жизни.
Любовь нельзя удержать на равнине, она мертвеет
и превращается в иное.
Любовь – полет, разрушающий всякое устроение"
Бердяев Н. А


***
Дай мне Бог разлюбить нелюбимых,
оторваться от тягостных пут,
не блуждать в беспросветных причинах,
вспоминая про съеденный пуд
жизни общей, в которой мне пресен
даже самый большой океан.

Отчего-то давно не до песен,
нелюбимый мой тоже не весел,
нелюбимый мой чуточку пьян.
У мечтаний моих – запах хмеля,
но сомнений тяжёл монолит,
оттого я бездарно немею,
и пронзительно слева болит.

Там душа обитает, я знаю,
бьётся в клетке обыденных слов,
и из них, из банальных, вплетает –
то ли глупая, то ли святая –
прутик новый в свою нелюбовь.

А любовь не живёт на равнине –
окрылённую манит полёт,
и она, не нуждаясь в личинах,
взмахом резким сметая причины,
душу пленную в горы зовёт.

Созревают слова непростые...

Нелюбимый мой странен и тих,
и мы вместе – уже не живые,
но делящие жизнь на двоих.

Как летать, не сминая бездушно,
как прожить, не ломая души?

... Душно...
Пресен и выстужен ужин
под приправой из праведной лжи.

В жизни общей – холодные зимы,
обещания нежности мнимы,
как дождливая дань четвергу.

Дай мне Бог разлюбить нелюбимых –
я уже не летать не смогу.




Уже Другая

Мы думаем, что нам невыносимо трудно, а если оглянутся то другим еще трудней чем нам…

Провалившись в болото смыслов,
потяни за собой другого –
под созвездием Коромысла,
избавляясь от наносного,
будет время припомнить страсти
и, дрейфуя на зыбкой кочке,
взять да и погадать на счастье
на лядащем каком цветочке.

Только счастье опять обманет,
счастью свойственно заблуждаться.

Открывающим пиросмани
полагаются спец-эрзацы:
берег цвета слоновой кости,
море, звёзды и куча штампов.

Недоласканные зюйд-остом
принимают песчаность замков
за основу, за аксиому
и не требуют доказательств.

Ничего, что едва знакомы,
обойдёмся без обязательств.

Поиграли в слова – и basta,
поменяться пора местами.
Я хочу, чтобы стало часто.

Удержаться на пьедестале,
можно лишь изменяя сути.
Ты доверчивей предрассудков,
я отвязнее тутти-фрутти*.

Открывающим камасутру
полагается дивный бонус –
вот билет на седьмое небо.

Я сегодня, наверно, тронусь –
ты во мне бесконечно не был.
Сутки – это безумно долго,
это вечность шершавей стенки.
Познавай же закон пинг-понга,
раздвигая мои коленки.

Растворяясь в пучине страсти,
не надейся вернуться к смыслу –
есть хорошее слово "часто",
остальное – пустые числа.

Мы уже приоткрыли вечность
очень длинного выходного,
заигравшись в банальном скетче...

Избавляйся от наносного.
______________________________________________



*(ит. tutti frutti - все плоды; в переносном смысле - всякая всячина).


Уже Другая

Прости меня, милый Шляпник
Что я не вернулась в сказку
В моей стране дождь и слякоть
И каждый здесь носит маски

А я вспоминаю песни,
Что пели мы, выпив чаю,
И в мир зазеркальный двери...
Мой Шляпник, я так скучаю!

Я помню - в камзоле кролик
И гусеница с кальяном
Бесстрашная мышка Соня,
С улыбкой Чешир, окаянный

Вернуть бы те грёзы детства
"Безумцы ведь всех умнее"
В Глущобах наступит лето,
Поляна зазеленеет

Станцуем мы жигу-дрыгу
И снова напьёмся чаю
Ах милый, родной мой Шляпник
Я так по тебе скучаю!



Чужая Коша

Время штампов неумолимо, пролетают идеи мимо,
но с упорством глухого мима я играю в немом кино.
Прорастая в чужие роли, выживаю на валидоле,
вновь из жизни своей ментольной оставаясь невыездной.

Но конвертики во входящих – значит, ищущий да обрящет,
я давно потерялась в чаще, но ты всё-таки мной ведом.

Белый шум захлестнёт и смоет, отнесёт на чужое море,
у подножий крутых предгорий мы с тобой нарисуем дом.
Совершенно земное счастье – белый камень и стеклопластик,
и камин приходящий мастер нам устроит для саламандр,
чтоб январскими вечерами мы могли бы дружить мирами –
там, гляди-ка, не за горами, вспыхнет розовый олеандр.

Это всё непременно будет – дом, в котором не любят буден,
и заросший лягуший прудик, и беседка, и звёздный дождь.

Мне осталось совсем немного – доиграю ручного бога,
и пристрою единорога, и открою святую ложь.
Лицедейство преодолимо, я, пожалуй, смогу без грима.

В нашем будущем обозримом окна будут смеяться в сад.

... Так, наверно, приходит чудо - осторожно, из ниоткуда,
отстранённей иного Будды, – превращаясь в одну из правд...


Уже Другая

Ты любишь осень?
Пусть будет осень.
Кизил созреет и листья сбросит –
и загорится в октябрьский вечер.

Как всё большое, миг быстротечен.

Я буду терпкой, я буду сладкой,
корми с ладони, ищи украдкой
во мне эскизы грядущих будней –
я изменяюсь ежеминутно.

И мы не станем искать причину
для этих поздних холодных ягод –
здесь царство женщины и мужчины.
Ты ищешь боли – я стану ядом,
ты жаждешь страсти – я стану жаждой,
но лишь покоя не жди.

Однажды,
привычно, быстро и милосердно
уложит вечность с глазами нерпы
весь мир в шкатулку из перламутра –
и всё, что дальше, я помню смутно...
Наверно, данность возьмёт пучина...

Растает сказка, а с ней мужчина,
кормивший вечность с глазами нерпы
плодом горящим печали терпкой...

Пока же осень... Мы примем осень –
у нас так много грядущих вёсен.

В лучах закатных сгорает вечер –
как всё большое, миг бесконечен...



Уже Другая

По забытой давно дороге,
где кусты и трава по пояс,
где деревья врастают кроной
в птичий радостный мегаполис,
мы пройдём, не нарушив тайны,
мы пройдём, как лесные боги –
и качнётся трава печально,
нежным шёлком стелясь под ноги.

Все дороги ведут к надежде,
все дороги ведут к покою,
нас, похоже, ничто не держит –
шелестящему травостою
нет до нас никакого дела,
ведь мы стали почти крылаты.

Если хочешь, я буду первой –
мы разрушили постулаты,
и на старой лесной дороге,
уводящей к ночному морю,
след летящий оставят ноги.

"Если хочешь" – чуть слышно вторит
эхо – дразнит, уводит в чащу
и морочит, играя в прятки.

Ты мне нравишься настоящим,
я недавно узнала правду.

Ночь укроет нас покрывалом,
ночь сегодня щедра на бисер.

Мы давно познаёмся в малом,
мы уже изменяем смыслы.

Если хочешь, я просто буду –
вспышкой света, глотком рассвета.
Если хочешь, могу и чудом –
ну, конечно, полуодетым.

Мы разрушили постулаты,
мы придумали мир и землю.
В неразгаданных циферблатах
люди снова откроют время –
и случится шумящий ливень,
и нальётся водой дорога.

Мир извечно альтернативен,
нужно лишь подождать немного.

Все дороги придут к развилке,
все развилки пройдут проверку.

Зарастают травой тропинки...

Если хочешь, я буду сверху...



Уже Другая

На мягких шкурах у камина вином невинно забавлялись (с)

На мягких шкурах у камина вином невинно забавлялись, трещал огонь, и саламандры за чем-то призрачным гонялись, а вечер плыл, и стало мало касаний лёгких и летящих, и думалось уже неясно, и нравилось сильней и чаще.

Ты целовал, я отвечала. Томительно рыдали свечи, и руки чуткие искали на теле путь, конечно, млечный. И мне хотелось прикасаться, змеей в объятьях извиваясь, а ночь, сойдя на землю в полночь, просыпала на мир стеклярус, и стали звёзды путеводней, и руки чуточку искусней, и я покусывала губы, ведомая тобой и чувством.

А после ты стонал, сжимая в кулак остатки сил и воли, а я вела всё ниже вектор, и мир висел на нити, что ли, и нас качало, нас штормило, и я уже рвалась с катушек, а ты держался из последних, когда мой пульс в запястьях слушал...

***

муската аромат и тишины волна
нас накрывает мягкой нежной лапой
и вырастает прочная стена
и всяк стучащий будь хоть римский папа
немедленно отправлен будет в сад
на поиски утраченного счастья
а мы останемся и шёлковый халат
скользнёт к ногам и ты сожмёшь запястья


и будет пламя в тысячу свечей
и будет жарким долгое томленье
и ты вчерашней стерве и ничьей
покроешь поцелуями колени
и губы обходя заветный круг
замрут и я замру на грани
а после ярко яростно и вдруг
весь мир алмазным на мгновенье станет


а дальше всё как ангелы решат
нас снова занесёт к Его чертогам
и скажет Он: – Вон, дети, райский сад –
и усмехнётся указав дорогу
и мы пойдём и будет светел путь
и пыль мягка и персики созрели
и в клевере захочется уснуть
и мы уснём в Его седьмом пределе...

***

... а на пляже с приходом ночи оживают слова и тени острый галечный край заточен под твои и мои колени растворяется в ежевике йодный запах ночного моря где луна обронила блики и волне за волною вторя мы теряемся в междометьях рассыпаясь на сто осколков и находим себя на гальке серебрёной по краю колкой...

по-хозяйски разложит время по местам все свои песчинки нас господь не целует в темя бармен нам сочиняет дринки и останется до пустого что-то вроде шести коктейлей в нас так много пережитого столько лет несвоих метелей впрочем это уже не важно мы обратно вернулись к морю где волна размывает башни из песка и песчинки моет...



Уже Другая