Старшая жрица знает: закон жесток. Храм на холме над Римом от солнца бел. В храме огонь скрывается, как цветок. Я берегу огонь глубоко в себе. Старшая жрица знает: он был здесь. Был. После заката храм для мужчин закрыт. Где-то внизу ожидали его рабы, ночь опускалась на выступы римских крыш. Он говорил мне, что наша богиня – сон, он доставал из складок одежды нож… Он обещал мне: «Ты пэри, а я песок, я замету дорогу, и ты уйдешь». «Там, на востоке, - звал он, - лежит страна, скалы ее спускаются в темный Понт… Там, на свободе, ты сможешь сама узнать, как твой огонь заходит за горизонт в сизые сумерки… Рим – это вечный тлен. Все ваши храмы не стоят душистых трав…»

В храме темно. Песок заметает след.

Старшая жрица знает, что он был прав.



Кот Басё

Снова по старому шраму бритвой,
Боль чтобы кровью согрела душу.
Мы проиграем и эту битву.
Если не хочешь, меня не слушай.

Всё, что написано – только буквы.
То, что за ними – на сто засовов…
Куклы… Порою всего лишь куклы,
Хоть и считаем, что мы персоны.

Что благородны и неподкупны,
В сердце любовь, а ума – палата.
Мы не живём – существуем, будто
Глазки – стекло, а душа – заплата.

Вот и забыты святость и вера,
Снова идёт брат войной на брата.
Есть ли жестокости нашей мера?
Будет ли ждать нас за всё расплата?

Верю, однажды, в годину боли,
С треском порвав полинялый ситец,
Вырвется птицею из неволи
Свет – наших душ и умов спаситель.


Вредьмёна

проснёшься ночью от ощущенья, что в доме напрочь забиты окна,
а кто-то маленький, но тяжелый в крысиных пальчиках держит сердце,
и в состоянии межсезонном, в моменте этом, игольно-колком,
замёрзнуть точно уже не сможешь, хоть и стремишься пока согреться.

глаза откроешь в глухую темень — ни зги, понятно, да и не нужно,
ведь рядом дремлет седая крыса, почти ручная — конечно, смерть —
и ты лежишь себе, дышишь тихо, а миг предельно великодушен —
он бесконечен и безразмерен, но не вмещает земную твердь.

и кем была ты, и кем ты будешь — уже не важно, почти не держит,
ещё немного, и три закона неочевидных астральных тел
собой заменят и тяготенье, и ты из плотской шагнёшь одежды —
куда, не знамо, там разберёшься, но очевидно, что за предел.

но усмехнётся седая крыса, зевнёт лениво, потянет лапки —
и сердце стронется с мёртвой точки, сминая разом удушья муть.
смерть мягко спрыгнет в ковровый сумрак, в дверях царапнет по стенке гадко:
— небось струхнула? дыши покамест... ну ладно, свидимся как-нибудь...



Уже Другая

Разумом я ВСЁ понимаю! А сердце плачет…

В психологии есть такой принцип: чем больше ожиданий по поводу какого-то события, тем выше вероятность сокрушительного разочарования.
Больше ждешь — меньше получаешь, меньше ждешь — больше получаешь.
Принцип железобетонный, никаких исключений.

[700x465]
Слишком яростно, слишком ясно начинаешь по ней скучать. Неслучайная сопричастность обостряется по ночам. Мысли множатся на виденья, поворачиваются вспять. Продолжение совпадений, не дающих спокойно спать. Это карма. Духовный голод по запретности общих тем. Ночь за ночью огромный город перемешивает людей. Люди встретились. Стрелки встали. Не смотри туда, не смотри. Там змея начинает танец, поднимается изнутри, позвоночник послушной флейтой отвечает на этот зов…
Слишком жаркое нынче лето. Время – спицами в колесо. Слишком яростно, слишком ясно. Ты услышан – считай, спасен.
Неслучайная сопричастность, как всегда, объясняет все.

Просветление – лишь сноровка вырываться из круга дней. Бодхисаттва, татуировкой проступающий на спине.


Кот Басё

...устала жить, спеша и беспокоясь...
хотелось позабыть, что завтра поезд...
но поезд не возможно пропустить....

Ты у нас царь горы, фаворит игры. Мне без тебя нельзя, а с тобой никак. Но у тебя внутри раскаленный Крым, Черное море вгрызается в Кара – Даг. Видишь, дымится степь? Я иду не с тем. Я ничего не требую, я легка. Я состою из стрел, я сама на треть острая сталь стрелы, рукоять клинка. Степь, как тяжелый сон, как протяжный стон. Ты ее жаркий дух, предзакатный шум. Мне каждый год за сто, за спиной восток.
Солнце не встанет, если не прикажу.

Трогаешь тетиву, отпускаешь звук. Я хорошо запомнила этот ритм.

Я без тебя не чувствую,не живу.

Только у нас война, и земля горит.


Кот Басё

Становится все опаснее. Я молчу.
Здесь нужно молчать - осмысленно и строптиво,
поскольку известно, что напряженье чувств
является предвкушеньем большого взрыва.


Кот Басё

мужчины являлись из ниоткуда, но не с пустыми руками,
дарили звёзды в цветочных обёртках, воображали себя волхвами.
топтались в жизни её основательно, их прайсы пестрили посулами,
отдельные были бедны, но нежны, все прочие — толстосумами.

губы её обжигали чили — они твердили, что это сахар,
она носила такие духи, что каждый встреченный глупо ахал.
они мечтали срастись настолько, чтоб спать на одной подушке,
а в ней соседство с чужой головой рождало приступ удушья.

она любила всех, но недолго — иначе у них исчезали тени,
тогда она плакала по ночам, смиренно каясь в атлас коленей,
наутро втирала крем анти-эйдж, сбивая со следа хищное время
и выводила в ничейный мир эпоху вольного водолея.

а он не ждал её так давно, что позабыл обо всех приметах,
она явилась из ниоткуда, из сумки жёлтой достала лето.
ему хватило одной улыбки, чтоб снять пароли и стать доступным.
он перевёз к себе в прошлый вторник два чемодана, кота и ступу.


Уже Другая

я пришла к нему странно — не помню, зачем и откуда,
может, с неба свалилась в ночь спелой налитой луны.
он меня подобрал в тех краях, что цвели изумрудно
в старых картах потерянной богом, забытой страны.

губы наши горчили доурским созревшим портвейном,
руки пахли банально — сандалом телесных грехов.
он касался меня осторожно, как инок келейный,
я его познавала до утренних злых петухов.

он меня открывал, как ребёнок желанный подарок,
не скрывая восторженных взглядов и дрожи в руках.
в нашу честь фейерверком искрили, сгорая, Стожары,
а потом вплоть до жгучего солнца мы жили впотьмах.

он на кончиках пальцев постиг географию тела
и в своих изысканиях нежных предела достиг.
об одном этой ночью длиною в сто лет я жалела:
что сто лет для него — для меня ускользающий миг.

он не знал и спокойно уснул на пороге рассвета,
мир менялся и плыл, в брюхо неба вросли города.
я его целовала жаднее, чем смертник свою сигарету
за минуту до казни, дань страсти последней воздав.

я не знаю греха, да и стыд для меня недоступен,
я моложе Адама, но старше покорной жены.
у меня сто имён, лишь одно в нём безумьем проступит:
имя это — Лилит, приносящая странные сны...



Уже Другая

Надпись на футболке у мужчины(видала своими глазами): "Да, это я папа этого ребенка. Он у меня не мерзнет и ему не жарко. Я оплачу все, что он сломает, разобьет, испортит или случайно съест. Не привыкать…"

Когда все способы исчерпаны понимаешь, что надежда на ЧУДО - это не так уж и мало !

Я не знаю, что будет завтра… Но одно я знаю точно — быть счастливой надо сегодня…

Те люди, которые чаще всего прощали и дольше всего терпели, обычно уходят неожиданно и навсегда.

Сочинять не так уж трудно, труднее всего - зачеркивать лишнее...
Иоганнес Брамс

Побросать пожитки в пасть чемодана,
хлопнуть дверью с лязгом на весь подъезд,
чтоб соседа Тольку снесло с дивана,
а из пятой толстая Вериванна
всколыхнула честно нажитый вес.

Нацарапать "FUCK!!!" поперёк капота,
непременно ржавым кривым гвоздём —
милый мальчик, сказочник гарри поттер,
хлещет в тёмном пабе свой горький портер
и не знает, лапочка, ни о чём.

И бежать, походу мурлыча что-то,
через мрак аллейный, чтоб каблуки
разбивали стуком покой болота,
в этом состоянии сумасбродном
с ночью приходящей вперегонки.

Но когда укутает кошка-полночь
город полусонный своим хвостом,
вдруг подкатит к горлу обиды щёлочь,
выжигая болью "...какая сволочь!",
но себе прошепчешь: "...потом, потом..."

И мобильный модный — его подарок,
придушив на сотом уже звонке,
запулишь подальше — путь будет ярок,
но финал полёта, понятно, жалок — как у всех,
не вышедших из пике.

А потом внезапно случится утро —
через вечность малую в три часа.

Город станет хлопотным и маршрутным,
суетливым, дёрганым, непопутным,
жмущим поминутно на тормоза.
Ты войдёшь в потоки, и станешь частью,
растворившись в смоге его забот.

Там, где каждый встреченный безучастен,
будешь строить — может, дорогу к счастью,
впрочем, может статься, наоборот...



Уже Другая

когда я умру окончательно, тлену подвергнется тело.
ну тело и тело: любило достаточно смело,
и смело так много — но не о чем тут горевать.

а искра господня, которая в теле горела,
рванётся из плена, подальше от гиблого тлена —
она и при жизни искрила порой дерзновенно,
но будет изловлена — нечего шляться, как тать.

и взвешена будет, и вплоть до седьмого колена
припомнят грехи, и грешочки, и даже огрехи,
отсыпят ей праведной кары, и так — на орехи,
и ангел мой бедный, на свитке ломая печать,
вздохнёт тяжело, расписавшись тотчас в неуспехе.

прости, запорола... и, можно, я больше не буду
ничьим вечным праздником, милым и ласковым чудом
и прочим приятным — не к месту теперь поминать.

бросай меня к чёрту — незрелую куколку вуду,
я небо прорежу болидом всего на секунду,
влюблённый решит, что на счастье, угрюмый — что к худу,
но в час, когда время-кукушка проклацает "пять",
согреется он — так любивший меня почему-то...


Уже Другая

С обеда солнце ушло за тучи –
и в самом деле, гораздо лучше,
а вечер, тягостный и скрипучий,
смывает в Лету шальным дождём.

Стеной укрыло высотки-башни,
и скоро девочка – вечный праздник,
поднаторевшая в спецсоблазне,
шлифуя прошлое коньяком,
возьмёт и скажет:
– А, знаешь, странно:
вчера приснились поля тюльпанов
и я – в шифоновом сарафане,
и тёплый ветер, и светлый дом.
А муж ей влепит:
– Вернись на землю! –
и пару-тройку дежурных реплик.

Она зачем-то свечу затеплит –
очаг в бездушии городском,
и будет долго смотреть на пламя,
вдаль отражённое зеркалами.

Свеча – не солнце, гореть устанет...

А в заоконье – вода, вода.
Стекают капли, плетя узоры,
и дождь, похоже, возьмёт измором,
закружит башни ненужным сором,
подмыв уставшие города.

Но это, впрочем, давно известно,
ведь в перспективе маячит бездна,
и дышит мерно в глубинах кресла
своя, карманная, пустота.

А где-то, где-то, в стране тюльпанов
над светлым домом рассвет опалов,
там дремлет счастье в тени платана,
и нужно только ответить "да".

И счастье сразу шагнёт навстречу,
и, отметая противоречья,
обнимет тёплой рукой за плечи,
да так надёжно, что не уйдёшь.

Она ответит на два входящих,
поставит точку на настоящем,
потом наденет зелёный плащик
и выйдет в темень, где он и дождь.


Уже Другая

Пальцы в шёлковых волосах...
Ты занятно сосредоточен:
отблеск медного уловив, улыбаешься невпопад.
Я сейчас нахожусь извне*, позабыв обо всём, но, впрочем,
отзываюсь на ласку губ и потягиваю мускат...

Этот миг невесом и тих, а грядущий застыл на грани,
и качает на нити жизнь нами снова открытый Бог.

Да, мы оба – в его игре, только это уже не ранит:
мы бессмертны, пока для нас открывается сто дорог.
Ну, не смейся, ведь я права – у влюблённых свои законы,
мы с тобою отыщем мир, предназначенный для двоих.
Будет утренний сонный дом, кофе с перцем и кардамоном,
вечность где-то минут на семь и такой же прозрачный миг.

Я теряюсь в твоих руках, познавая свои границы –
разве можно сойти с ума при попытке себя найти? –
и застывший на грани мир, он не может уже не сбыться –
до него остаётся лишь пару лет световых пути...

Это сущие пустяки – у бессмертных свои законы.

Улыбается Бог светло, он бессмертен уже давно.
Он, конечно, опять не спит, всемогущий и внесезонный,
и горит через толщу лет негасимо Его окно.


Уже Другая