Здесь жарко, здесь время течет песком, скрипит на зубах, попадает в поры … Ты держишь меня – раскаленный склон, смирившийся, ставший моей опорой. Песок осыпается, и шаги сливаются с шорохом змей в пустыне. Я чувствую силу твоей руки, отныне я знаю ее, отныне ты сам состоишь из моих шагов, касаний, оттенков гортанной речи, и я, разбудившая твой огонь, смотрю, как идет по барханам вечер, сменяющий утро, как здесь, в песках, рождаются и умирают души. Я ветер, дыхание, я легка, сегодня я знаю, как ты мне нужен, как пальцы в песок погружая, ждешь идущего жара, знакомой дрожи…

Я ветер, дыхание...

Я твой дождь.

Держи меня крепче.

Ты можешь.

Можешь.



Кот Басё

— А ты не боишься крыс?
— Нет.
— Темнота!

Незабвенная Шапокляк, разумеется :)

***

"Я видала такую чепуху, по сравнению
с которой эта чепуха - толковый словарь!"
из "Алиса в стране чудес"



***
Видала я немало чепухи...

В тени развесистой и перезревшей клюквы
творились непотребства и стихи.

Лист новый заселяя, пели буквы
осанну глупости, которой "темнота"
была обожествляющим началом.

... Ах, белый зверь мой, вся эта тщета
не стоит ни шерстиночки с хвоста,
ни коготка на лапке пятипалой.

Нам ли бояться их, мой милый крыс?
Мы были прежде суетных двуногих —
под нас писались правила игры,
мы познавали чувства и миры,
и нам тогда благоволили боги.

Мы всё вернём — у Homo краткий срок.
Под солнцем вечны лишь слова и крысы.
Пусть временный нехлопотный мирок
и требы ежедневной сахарок
и омрачает кожаный шнурок,
но пахнет в нём покоем и мелиссой.

Жизнь в сумочке комической актрисы
от многого способна уберечь,
и мир куда смешней с костлявых плеч —
особенно в толпе, где много лысых.
И даже визг её:"Лариска, не перечь!!!"
не портит настроения — сиречь,
весьма забавят эти экзерсисы.

Мы будем ждать, и скоро час пробьёт,
и канут в Лету глупые личины.
Пока же...
Что не сахар — значит, мёд.

Грызи словарь.
Толковый стихоплёт,
сам знаешь, нынче стал наперечёт —
иной писака эдак наплетёт,
что впору и до срока кони двинуть.

Видали мы немало чепухи,
но в тоннах тлена были и алмазы —
для них неплохо бы создать архив...
(здесь, к слову, автор о себе — ни разу)

И всё же...

Наихудшие стихи
вкуснее, чем занудные рассказы.




Уже Другая

Я раньше тебя уйду
(не спорь, я-то знаю точно),
Найду там свою звезду
И тёмной звенящей ночью

Сяду на самом краю,
Свешу в безбрежность ноги
(...думаешь, я в раю?
ага...посмеются боги...)

Нет, я не там и не тут -
Таких, как я, идиоток,
В ад точно не позовут,
А рай ...уж больно нечёток.

Да мне и здесь ничего,
Я, знаешь, себе хозяйка -
Мух нет, тепло и светло,
Из живности - чёрная лайка

И рыжий пушистый кот
С искристо-зелёным взглядом,
Дом есть, и солнце встаёт
Над абрикосовым садом.

Сижу вот, слегка грущу -
Тебя порой не хватает,
Ну да, малину точу,
Смотрю, как закаты тают,

Как в небе звёзды цветут
Прозрачной июльской ночью,
И лунный смешной баламут
Мне что-то важно пророчит.

Ты спросишь, как мне одной?
Поверь, как слизню в капусте,
Лишь изредко тонкой иглой
Кольнёт...а потом отпустит.

Нет-нет, ты сюда не спеши,
Скучаешь - ну, вспомни...ладно,
Влюбляйся, живи, дыши
(я, в принципе, не кровожадна...)

А вот как твой час придёт -
Я жду. Дверь всегда открыта
(а ты починил звездолёт?
...в порядке? И бьёт копытом?)

Ну, значит, всё на мази,
Но мимо меня пролетая,
Ты вовремя затормози -
Я, в мантии из горностая,

(ну всё, опять понесло!)
Так, тихо..начну сначала,
Вот я...и в руках весло...
(его только и не хватало...)

Короче, я здесь всегда,
Ты маякни на подлёте -
Ну, свистни...я не горда,
Улыбка - и мы в расчёте.

А я улыбнусь в ответ,
Скажу: "Я тебе так рада,
Смотри, здесь дивный рассвет,
Вот фрукты из нашего сада,

Вот дом. Собака и кот -
Они дружны...временами,
Сейчас...взаимный бойкот...
Ну что, остаёшься с нами?

Да, здесь не бывает стуж,
Моря сплошь из незабудок,
И, кстати, есть руки у душ?
Ты думаешь?...Значит, будут!

Зачем? Ну подумай сам -
Когда надоест этот праздник,
Привыкнешь ты к чудесам,
Наскучит томный заказник,

Ты скажешь:"Достало всё!
Хочу на Землю и в тело"
Прокрутится колесо,
И с края шагнём мы смело.

Ты, руку мою держа,
Сожмешь её крепко и нежно,
И крылья раскроет душа -
Одна на двоих...безбрежна

Смотри, вон новая жизнь
Дробится искрой на гранях,
Но только, прошу, держи -
Не дай бог, опять отстану!


Уже Другая

Я сейчас попробую рассказать тебе, сколько ночью путей открывают избранным. Полумесяц светится указателем над мостами, садами, дворами, избами. Я хожу здесь так часто, я знаю явственно все, что может привидеться и почудиться, но когда я встречаюсь с тобою, ясный мой, мне становится тесно на этих улицах. Небо сонное, юное, в звездных ссадинах… Что-то есть в тебе, милый, чертовски сильное... Мне придется все это рассказать тебе. Только ты, пожалуйста, не проси меня.
Потому что все тайное обязательно, обретая форму, теряет истину…

Мы идем по касательной.

По касательной.

Месяц светится. Ветер играет с листьями.


Кот Басё

Мироощущение человека сдвинуто в область абстрактного. Единица абстрактного мира – это ментальный образ, вызванный к жизни работой пяти органов чувств. Мысль движется дискретно и поступательно, собирая в каждый момент законченную картину происходящего. Не имея ничего другого, мы слепо верим в то, чем живем. Как известно, вера творит чудеса, а в нашем случае она творит устойчивый предсказуемый мир, понятный и функциональный. Придуманным миром удобно управлять, поэтому, если он нам не нравится, форма нашей веры меняется, и мы наполняем свой мир образами чего-то таинственного, или возвышенного. Сакральные символы, униформа, предметы культа и тому подобные вещи фиксируют наш новый абстрактный мир, особенно если есть хорошая компания.

Себя мы осознаем по тому же принципу: не имея ничего другого, слепо верим в представления о самих себе. И, о чудо!.. Мы уже видим и чувствуем то, во что верим. Однако платим мы за это тем, что вместо нас живет наш абстрактный образ: романтический или циничный, религиозный или эзотерический, серьезный или разгильдяйский.

Как же быстро работает мозг! Как только возникла мысль о самом себе, мы уже живем этой мыслью. Как же любим мы называться разными именами, принадлежать к какой-то социальной, культурной или религиозной группе! Каким сладким и устойчивым делает все это наш придуманный мир!

Увы, каким бы глубоким смыслом мы ни наделяли образы, которыми живем, они всегда будут лишь плоскими отражениями жизни. Наш мир окружен жестким барьером веры: только так он может казаться реальным. Поэтому всю жизнь, имея дело с реальностью, мы вынуждены преодолевать этот барьер. Чувство усилия настолько пропитало все наши действия, что мы уже не в состоянии даже представить себе активность, не нагруженную натужной напряженной концентрацией. Мы не можем расслабиться, иначе рухнет наш мир, поэтому мы вынуждены всегда напоминать себе о самих себе. Мы свыклись со страхом, с усилием, с напряжением. Все, что мы можем – это лишь пытаться ослабить все это на новом витке самовнушения.

Наше отрывочное мышление делает нас самих похожих на лоскутное одеяло. Мысль создает оторванные образы тела, сознания и вот мы уже внушаем себе, что они связаны друг с другом или, наоборот, не связаны. Одни верят в то, что тело первично… И вот они уже видят и чувствуют это. Другие говорят, что первично сознание… И тоже видят, и тоже чувствуют… Но мало кто догадывается, что образ тела – это не тело, и образ сознания – это не сознание.

Что, если попробовать посмотреть на самих себя без образов? Не думать о теле и сознании, о высшем и низшем? Что, если попробовать сделать хотя бы одно действие без усилий? Не случайное действие, не хаотическое, а конкретное разумное живое действие, но без усилий? Не с минимальными усилиями, а вообще без усилий. И пусть при этом напрягаются мышцы, но внутренних усилий не будет. Мысль отрицает это, отказывается понимать, верить. Но здесь нам не нужна мысль и не нужна вера. Мы не будем ими пользоваться. Поэтому мысль отступает, а вместе с ней отпадает вопрос "как это сделать".

И тогда, с прекращением усилий, мы начинаем чувствовать. Чувствовать не "то" или "это", не "там" и не "здесь". Чувство становится главнее его интерпретации, главнее образов субъекта и объекта, которые возникают в непрерывном движении первичного чувства того что есть.

Умерло всё, что было,
в полночь ушли трамваи,
те самые, что могли бы
что-то ещё наверстать.
...Всё ни к чему. Уныло,
где-то уже за краем,
скребёт душу тусклое "вот бы...",
но холодна кровать.
Ночь молчит безразлично,
и по предложенным нотам
играется эта пьеса
отнюдь не в последний раз.
Усмешка судьбы цинична -
сегодня по всем частотам
транслируют "Марсельезу",
но дух боевой угас...
А в свете данной дилеммы
можно засунуть эго
на пятый этаж подвала
и попытаться жить,
сказав себе:" Нет проблемы".
Строить с ребёнком лего,
не глядя в жерло провала,
и что-то такое шить -
пёстрое и смешное,
и даже как бы на лето,
возможно, что снова вместе -
рано пока говорить.
Но эту вот паранойю
дымящею сигаретой,
прикуренной раз по двести,
ты будешь всю жизнь глушить...


Уже Другая

Читать далее...

С полудня вновь июль в разгаре,
но в мандариновых плодах
рябин, переплетённых в пару,
таится снегириный страх
январских колких послевкусий.

А мне тепло — из рыжих бусин
почти что тыщу лет назад
вихрастый Женька, мой сосед,
семи вполне серьёзных лет,
низал мне кольца и монисто,
и замуж звал — весьма речисто,
и был одной улыбке рад.

А нынче Женька жизнью смят...

Но я пока что на плаву,
хоть изредка уже зовут.
Ну, пусть себе — небось потерпят.

... Луны бессонной тонкий серпик
подвис потерянной серьгой.

... Не понимаю, что со мной...

У многих при моём раскладе
нашлось бы к счастью сто причин,
а мне бы — только сволочить.

Жрёт километры гончий джип,
формально близкий человек
коленку по-хозяйски гладит,
и фонды всех библиотек,
прочитанные смысла ради
в период юниорских ма`ет,
конечно, не ответят, нет,
чего мне, дуре, не хватает.

Формально близкий верит мне,
хоть проверяет очень строго,
но он сейчас ушёл в дорогу,
как говорится, с головой,
и вряд ли спросит: "Ты со мной?"

Мир, пролетающий в окне,
пестрит июльским разнотравьем —
раздолье там для мелкой твари.
Букаший вавилон кишит,
возводятся мосты и башни
для всех, живущих настоящим,
а козни и смешные шашни
не омрачают честный быт.

И жить бы проще — как букашки,
но пить уже из общей чашки
с формально близким не могу.

Хоть угрызения загрызли,
но я таю такие мысли,
что впору пожелать врагу.

Я от решения бегу...



Уже Другая

Свет мой, скажи, почему я тебя встречаю там, где закат невидим, но осязаем? Город похож на пагоду, замечаешь? Укрыта земля циновками из сизаля, в мерцающих стеклах, как в озере, карпы кои... Луна золотым пером плавники обводит… Свет мой, скажи мне, что это? Что такое необъяснимо сильное происходит? Чаши поют, не пели уже полгода. Ветер попутный все время – куда ни шел бы. Город похож на пагоду, там, у входа девушка ждет, звенит изумрудным шелком. Свет мой, скажи, почему мы все это видим? Как совпадаем – мыслями, снами, днями? Тысячи нитей, тысячи тонких нитей нас обвивают, прочно соединяя.

Город похож на пагоду или гору, пирамидально острую. Он так близко,
что хаос в моей голове принимает форму

Зеленой Тары,

сидящей

на лунном диске.


Кот Басё

... И день янтарится токаем,
и душу не тревожит блажь,
маячит удалённо пляж,
а мачо, чувственный типаж,
ведёт с минуту жгучим взором.

Но всходят семена укоров,
и весь мой козырной марьяж
уже не так непререкаем.

Я не люблю.
Но — принимаю.
И это чуточку преступно:
расти в тебе ежеминутно,
бесправно называться чудом,
и на пороге перемен
почти не отдавать взамен,
но быть вместилищем, сосудом
любви твоей...
Я не святая.

Простишь ли мне, что я такая —
неприручённая никем...
Да, у подобных теорем
нет доказательства совсем,
но поцелуям карамельным
ты всё-таки рискнул поверить.

Я даже не спрошу, зачем...

Сама себя не понимаю.

Я не зову.
Но вот — скучаю.
И мне приятно сознавать,
что ты вернёшься, и опять
смешное слово "благодать"
от нас укроет целый свет,
рисованный под трафарет.

... А, впрочем, что тут выяснять
нам, обменявшимся ключами.

Я не ищу ответ.
Я знаю — запасов лишь твоей любви
надолго хватит на двоих.
И мир не рухнет, устоит.

Ты только не устань гореть,
когда я разгорюсь на треть.

... Опять смешала все слои — простишь?
И я тебя прощаю...


Уже Другая

Мне скучно.

И это подобно звуку стекла под металлом, тугому скрипу дверей в неизвестное… Дай мне руку. Держи меня крепче, я буду скрипкой, я буду мелодией, вихрем, стоном дрожащей струны, отдающей силу тому, кто играет…

Тепло и сонно. Мне скучно.

И это невыносимо.


Кот Басё

Листаю пухлую тетрадь — могилу для былых любовей.
Косит рассвет из-под надбровий, и для винтажных послесловий приятней часа не сыскать: льёт дождь, ни капли не жалея. На соснах ёжатся чижи, промок до шкворней чёрный джип, и дворник, нашенский таджик, скребёт озябшую аллею.

А мне легко — я не болею... никем, ничем и ни о чём.

Былое мятым мотыльком пылит ещё в листах тетради, но не взлетит. И бога ради — прошло и поросло быльём. Я стала стылее и злее, и щит мой — ироничный флёр. Смотрю на многое сквозь пальцы, все эти "коти", "лапы", "зайцы" отосланы взашей страдальцам, под сень секвой и сикомор.
Давно не греет милый вздор — ну чем не точка в монологе?
В изгнании ночные боги, ряды подрощенных цыплят скосил беспечный недогляд, но всюду жизнь, раз на востоке взошёл солярный луидор.

... А ты, читающий меж строк, и вы, читающие слепо, и я — под всё видавшим небом лишь персоналии вертепа Того, Кто сроду одинок...


Уже Другая

Хлеба насущные цвели,
в тон василькам носились платья.

Год первый вышивался гладью,
и утро с запахом оладий
влекло меня на край земли.

Да, край земли тогда был близко,
но тесен был манежный плен —
хоть я до маминых колен
и доросла, до перемен
не доросла ещё ириска.

Что ж, в утешители призвав
нос целлулоидного зайца —
а чем в манеже утешаться? —
точила зуб на домочадцев
и думала, как мир неправ.

Ведь я тогда постичь могла
закон земного притяженья —
и был разломанным печеньем
пол заманежья сплошь усеян,
но вновь сердитая метла
внеся по-быстрому поправки,
сметала начисто мой труд.

Я поняла потом — не ждут
моих открытий.
Мир зануд — "сиди в манеже
и не мамкай!"

Но время шло, и я росла,
учась по ходу притворяться —
хоть тяжек груз цивилизаций,
но детству свойственно смеяться —
и, в общем, выросла мила.

А вскоре тягостный манеж
преодолён был между делом.
Мир показался твёрдым телу,
но тело оказалось смелым,
и не подавлен был мятеж.

Я помню этот сладкий миг
прорыва за черту запрета —
потом ни поцелуй брюнета,
ни дым от первой сигареты
того триумфа не затмил.

Там за порог звала судьба,
дышало небо васильково,
мне, низвергающей основы,
мир открывался гранью новой,
и спели жёлтые хлеба...


Уже Другая

В преддверии судьбоносного поворота
грешу оборотами деепричастными,
пересыпая гулкие паузы
шелухой многословия, что объяснимо —
отчаянно трушу.

Отмечаю по ходу,
как из удобной многим безгласной
перерастаю в угрюмую несогласную,
но ощущаю зачем-то —
понимаю, банально, и всё же, —
ответственность
за чью-то там душу.

Я, очевидно, тупиковая ветвь эволюции,
неудачный привой, и плоды мои горьки,
но ты бережно отделяешь
горчащие зёрна от плевел
и варишь отменный кофе,
а после,
воздав должное извечному ритуалу,
уводишь меня в зазеркалье, читая Лорку,
и в душе моей прорастают семена
революционно настроенных философий.

А потом я возвращаюсь к привычному личному,
ограниченному бытом и закольцованному,
надеваю личину и домашний халатик,
душу в себе всходы,
отвечая за чьи-то души,
и принимаю воду тихого дня —
очищенного от примесей, дистиллированного,
разделяя жажду большой серебристой рыбы,
выброшенной прибоем на сушу...



Уже Другая

В этом мире сезон дождей — несменяемый, неумолчный,
и не греет рыбяжья кровь — три часа, как прошёл обед.

Милость в гнев обратив, Отец шесть недель — безразличный отчим:
превращается в грязь и хлябь то, что было всегда песочным.

Всё инертнее жизнь во мне, всё уютней бывалый плед.

Я не очень-то и хочу, но, похоже, без вариантов:
чешуится слепой июль в зеркалах беспредельных луж,
вместо солнца который день захимиченный оранж фанты.

... А на лето в цветных краях отменяются прейскуранты,
и железные звери мчат всех, кто райских удобств не чужд.
Но увы мне, увы и ах, двери в мир подпирают воды,
на эдемовы острова птицы счастья летят без нас.

Ты пытался построить плот, но вчерашний прогноз погоды
снёс на нет начинанья все — от заката и до восхода
лишь осадки по всей стране да закрытые окна касс.

Так что я принимаю крест, не препятствуя провиденью,
начинаю любить туман и простор заливных лугов,
но вот этот вечерний чай с подгоревшим слегка печеньем,
и кошачью текучесть рук, и ладонь на моём колене
обязуюсь сберечь в себе до скончания берегов.

Я открою тебе секрет — предсказуемость рыбьей доли
не пугает меня совсем...
Тяжко будет без сигарет,
но мной вычитан договор, и растёт чешуя, и вскоре,
полагаю, уже к утру стану глупой и золотою.

Ты погладишь по плавникам и промолвишь:"Да будет свет..."



Уже Другая

Я последний военнопленный – безнадежный, невыездной, мой конвой, как живые стены, провожает меня на дно. Мне не больно, давно не больно. Мне безвыходно, я молчу о погибших на поле боя от разрыва нейтронных чувств, о сгоревших в окне прицела, отличавшихся от нуля… Тех, кто чудом остался целым, полагается расстрелять на задворках глухой вселенной, у скрипучих небесных врат.

Я последний военнопленный.

Посмотри мне в глаза, солдат.


Кот Басё

О тебе, пожалуй, не стоит писать ни строчки, потому как в словах обоим ужасно тесно. Поскорее бы время сдвинулось с мертвой точки. Что за точкой – мне доподлинно не известно.
Я порой предполагаю – в порядке бреда – что за точкой начинается шум прибоя… Я же чувствую, я чую, иду по следу, небо в море отражается голубое… Ты сидишь у края мира, у кромки моря, прикурив, глядишь на воду завороженно… «Между прочим, - говоришь ты, -и я не спорю, - ведь к чужим мужьям не приходят чужие жены. Если ты стоишь сейчас за спиной и слышишь, если я сижу и знаю, о том, что будет, значит, мы намного дальше, намного выше, не мужья, не жены, даже почти не люди. Между прочим, - говоришь ты, но губы сжаты, все слова идут потоком, минуя воздух, - мне не важно, как узнала ты, как пришла ты. Я придумал мир, и мир для тебя был создан. Дольше века я прождал тебя у прибоя, длился день, клубился дымом над вечным морем…"
Море в небе отражается голубое. Я все чувствую, я чую. И я не спорю.

О тебе нельзя, конечно, писать ни строчки. Только думать – осязаемо и детально.

Но однажды время сдвинется с мертвой точки.

Как известно, мысль слишком материальна.


Кот Басё

Да я не знаю, чего мне хочется!
Отстань, не спрашивай!

Помолчим...

... Мне не отчаянно одиночество,
я с ним давненько уже без отчества.

Ты знал и прежде — ко мне ключи
искать опасно.

Да, заморочная,
больная, странная и ничья,
малозначительно многострочная,
с необозначенной червоточиной
по центру тайного бытия.

И вот охота тебе так маяться,
лелеять, холить, тянуть на свет
из тьмы болотной душонку-пьявицу,
во мне так много чертей лукавится,
что омут тесен и перегрет.

Но ты упорен, поскольку любящим
дано сторицей, и за двоих.
Под лаской чуткой задремлют чудища,
и птица детской мечты о будущем
вспорхнёт бесстрашно из рук твоих.

И пусть не знаю, как дальше сложится —
мы лишь фотоны в Его зрачке,
и хмурым небом мой мир тревожится,
но ты губами по тонкой кожице
рисуешь солнце моей руке...


Уже Другая

Забери ты меня отсюда, а? Да хоть к чёртовой матери,
от бесконечных клубничных варений и наглаженных простыней.

Знаешь, сколько раз за безразмерную вечность я повторяла "хватит"
и под благовидным предлогом уклонялась от жмущих объятий,
дразня ненасытное время возвращающихся камней?

Нет, не знаешь, кто это считал, да и какая разница —
нас обоих укачивали колыбели близнецовых семейных лет.
Ты был архиверный муж, я — опора, надёжа... Соратница.

А теперь твой ребёнок вырос, мой желает дерзить и краситься,
и мне катастрофически мало трёх часов тупиковых сред.

Когда я об этом думаю, слова мои тяжелеют каменно,
и я зажимаю рот, чтобы случайно не расколоть свой мир
на две недобитые половинки — одинаково неприкаянные,
и тогда ты, с индейским коварством последнего могиканина,
чертишь на белом ватмане будущего планы новых пальмир.

Соединяешь две точки — и камни мои становятся птицами,
вырываются порывистыми стрижами, вплетают в гнёзда веточки строк,
а я в тебе пропадаю, чтобы найтись — ученицей ли, жрицей ли,
и больше не прячусь под маской, и не таю под ресницами
тоску по тем временам, где меня ещё звали Пеппи Длинныйчулок...


_________________________________________________________________

«Взрослым никогда не бывает весело. У них вечно уйма скучной работы,
дурацкие платья и куминальные налоги.
И ещё они напичканы предрассудками и всякой ерундой.»

Вы ещё это помните? :)



Уже Другая

Вечер тягучего коньяка
с изумительным послевкусием
фруктов и шоколада
неизбежно ведёт к искусу —
но я, безусловно, рада.

Учусь не спешить,
ты с упоением посвящаешь меня
в таинство долгого прикосновения,
медленно текущего вдоль позвонков...

Я просыпала бисер слов,
осталось одно,
но удивительно ёмкое...
Берегу его до момента,
когда жажда сделается нестерпимой.
Янтарный огонь ласкает нам вены изнутри,
и, наверное, я готова сойти с ума...

Смотри, ночь тоже пьёт коньяк —
на бутылке с патиной Млечного
звёзд не счесть.
Я честно пыталась —
начинала раз пять или шесть,
но безнадёжно сбилась —
голова кружилась.

Сдалась на милость...
Всё равно вечность уже случилась —
с нами, отныне и навсегда,
а время...

Время — это вода.

Вода, которую жаждет лоза,
чтобы налиться соком
и через малую вечность
коньячным букетом сбыться.

Да...
Даа...
Пересчитай мне губами ресницы,
расскажи о странном
устройстве птицы,
привычно рвущейся
в никуда.

Я сегодня могу покориться
и захотеть остаться,
хотя во мне так много
шального огня —
это побочное действие
танцующих в глазах бесенят,
они дразнят тебя и пьянят.

Ночь тягучего коньяка оставляет
изумительное послевкусие —
мы претерпели диффузию
и уже не понимаем,
где наши границы...

Ты целуешь мои ключицы,
а под твоей ладонью
сны начинают гнездиться —
целуешь их тоже.

Мне снятся янтарные птицы.

Я бормочу спросонья:
"И у тебя похожие?",
а ты отвечаешь:"Да... Спи..."


Время — вода...
Дождь проливной мир укрыл пеленой...
Падаем в никуда...



Уже Другая