Больше не будет, не беспокойся, стихов с обращением "ты",
Вспышкой холодной сгорает любовь, а с ней - и лимит теплоты
Правильно...это лишь к лучшему. Пусть всё идёт как идёт...
Мается маятник, не мной запущенный - не мне и менять его ход,
Я лишь песчинка в чьих-то ладонях - нас там таких миллион,
Бог забавляется, пересыпая...Стар он, и плох его сон.
В мире его тоже ночи прозрачны и холодна Луна,
Он одинок.И устал от фальши... Выпив бокал вина,
На берегу своего океана сел на холодный песок,
Глядя на звёзды, о чём-то думал...Тёр ладонью висок,
После погладил колено /...опять на погоду болит.../,
Молча провёл глазами в волны летящий болид,
На спину откинулся - небо от сих и до сих его,
Всё, что угодно..всё, что захочешь - не радует ничего...
Он до цветного рассвета - у бога ночи длинней
Будет под шум океана думать о жизни своей
И, горсткой песка играя, по кромке воды пройдёт,
Легонько в усы усмехнётся...а после - с ладони стряхнёт...


Уже Другая

Понятно всё, как дважды два —
мы два невыявленных психа.

Вот не болела б голова,
когда бы не будили лихо.

... Ведёт куда-то лешачиха
меня, живущую едва.

"Я мыслю, значит, существую"?

Я существую — не живу.
Вновь беспричинно паникую,
кляну горбатую кривую
и отправляю вкруговую
стихи, как чашу мировую,
а после рву на радость рву —
и вскоре точно прослыву
законченной неврастеничкой.

Ночь наливается чернично,
и сколько разум тут не пичкай
пилюлей логики сухой,
не согласуется с душой
мной заработанный покой.

Блудить в трёх соснах — это дело,
когда давно созрел просвет,
и на поверхности ответ
лежит, но я закостенела
в комфортности привычных сред.

Но ты не оставляй меня —
наедине, и в "одиночку"
закрытого от веры дня
не отпускай, ведь смысл двояк,
когда читаешь между строчек.

Я не спешу поставить точку —
но текст растёт, как снежный ком.

Неважно, кто из нас ведом —
мы наслаждаемся плодом
греха, но в этом нет порока.
Нам просто очень одиноко
на свете, белом и большом.

И, значит, есть одна дорога —
ведущая в наш общий дом...



Уже Другая

Он одинок.
Как странник или рыбак, как ловец человеков, гадающий, что же делать с добытым уловом, с чужим бездыханным телом, с улыбкой, застывающей на губах. Он пилигрим, скиталец, мятежный дух, он ищет крупицы жизни, осколки света… Но это проклятие – вечно идти по следу и не решаться выбрать одно из двух. Он мог бы стоять на вершине, смотреть, как мир рождается заново, слушать рассветный ветер…
Здесь мертвое море. Он тянет из моря сети, наполненные невидимыми людьми. Однажды он встретит того, кто идет к нему по глади воды, не тревожа ее покоя… И небо над ними бескрайнее и такое глубокое, словно навек отменили тьму. Он слушает голос, становится невесом, он все отпускает, свои постигая тайны.

Его одиночество – тысячи лет скитаний - оставленной сетью падает на песок.



Кот Басё

ливень)

Город встречает тебя дождем – сильным, безумным, сродни потопу, словно на небе освобожден Бог, и его беспокойный топот каплями, брызгами – по стеклу, по тротуарам, бордюрам, крышам… Это дороги к тебе плывут, чтобы ты смог оказаться ближе. Дождь проникает сквозь поры, сквозь прошлые жизни, чужие песни, так выливают над спящим воск, так пополняют запасы пресной влаги, так молча идут вдвоем, так открывают замки ключами… Город встречает тебя дождем.
Город встречает тебя.
Встречает.


Кот Басё

Порой мне хочется убить мой мозг, чтобы он стал невосприимчив к эмоциям… иначе эмоции убьют меня…

Когда-то на заре туманной юности представлялось, что в каком-нибудь 2000-м году всю рутинную работу по дому будут выполнять автоматы... И вот, оглядываясь назад в этот самый, уже подзабытый 2000-й, вижу: действительно, вся "бытовуха" лежит на плечах роботов. И эти роботы - МЫ...

Она умела танцевать на луче,
Плести искусно паутину из снов,
Гадать по воску на оплывшей свече...
Ещё, она умела верить в любовь.

А вечерами, в тишине у окна
Могла нанизывать на нитку огни.
И до тех пор, пока мечтала она,
Светили ярко и не гасли они.

Он был другим, он отрицал чудеса,
Он жил сегодняшним, реальнейшим днём.
Но иногда, хотя бы на полчаса,
Он рисовал свой мир, где был королём,

Где был творцом, где изменял ход времён,
Где с неба сыпался хрустальнейший снег,
Где все - друзья, где каждый смел и влюблён.
Казалось, время замедляет свой бег.

Но вот однажды, между явью и сном,
Дороги их внезапно пересеклись.
Они друг другу удивились, потом
Их души ринулись навстречу и ввысь.

И показалась им весёлой игра,
Они бродили вдоль реки до зари.
Она смеялась и кричала "ура",
И зажигал он для неё фонари.

А от реки тянулся шлейфом туман,
И оплывало сердце, словно свеча.
Всё было явью. Нет, совсем не обман,
Когда рука в твоей руке горяча.

И нет нужды о том, что будет гадать.
И смысла нет копаться в том, что ушло.
Следы двоих, и снега первого гладь,
И фонари, хотя, давно рассвело.


Вредьмёна

Когда любовь умирает, когда она рассыпается слезами на сером асфальте непонимания, - ангелы плачут в сером шатре неба. Зима засыпает твоё окно снегом и помогает тебе рисовать чёрно-белые картинки некогда прекрасных дней. Кутаясь в аромат кофе с коньяком, смахивая осколки слёз с бледных щёк, ты ворошишь эти воспоминания, пытаешься их разукрасить и оживить. А они, с каждым прожитым тобой мгновением, утопают в липкой пыли, желтеют, как старинные фотографии, и наконец, стираются, - и не воскресить, - не осветлить, - не вернуть... Как же так вышло? Как смогли вы не совпасть? Ведь такие идеальные, такие безумно-счастливые вместе, невозможно-тоскливые в одиночку. И как быть, когда уже никак не хочется быть? Когда ты любишь, а тебя уже нет, когда ты ещё надеешься, но уже не вершишь в чудеса, умираешь от любви, но не кричишь только потому, что не знаешь,что кричать, - куда кричать... А он пойдёт по ленте грядущих дней с распахнутой душой. Ты останешься в ней исписанной страницей, не первой и не последней. Он, всегда такой счастливый, обаятельный, с жизнью на "ты". В его судьбу будет стучаться множество душ. Он понаоткрывает все двери и сломает для них замки, КАК КОГДА-ТО ДЛЯ ТЕБЯ. Потому что отныне его сердце свободно, и он ищет ту, с которой поделится этой свободой. Он её найдёт. Обязательно... Когда любовь умирает, раня тебя осколками воспоминаний, открой все двери своей души, у тебя нет другого выбора, у тебя есть шанс, - ...всегда... (с)

Сегодня пятница. Пора расслабиться. Проблемы в задницу. И все наладится.

Пряничный домик, кисельные берега...

... Ближе к закату всегда приходил сверчок.
Он свиристел мне сказки, и грел песок
ноги мои босые, и, всеблага,
жизнь рисовала так много прозрачных дней
кистью летящих перистых облаков.

В схроне под старой липой жил муравей —
он приносил приветы из царства фей.

Мир был вихраст, беспечен и васильков.

Миру тогда хватало на всех любви,
как сарафана хватало на весь сезон.
Мир был свободен от тяготы злых обид
и ровно в девять уже погружался в сон.

Пряничный домик, нездешние берега...
Всё это было, как в сказке, давным-давно.

Жизнь перемелется — будет ещё мука,
пряники могут, конечно, горчить слегка.

Ну, а потом на смену взойдёт зерно...


Уже Другая

Что мне мораль твоя, если это медь прозвенела в устах невежды? Да, у меня золотое лето, да, я вхожу в него без одежды, да, я пишу о нем – так, что прочим – праведным, честным, елейно – скользким не отобрать у меня ни строчки, не осознать никогда, насколько это отчаянно, сильно, нервно– видеть насквозь, не касаясь кожи… Что мне рассказы твои, неверный, если мой Бог без меня не может, если Он создал меня из пепла, голосом стал моим колокольным, чтобы я пела ему и пела так, чтобы вам становилось больно. Что мне мораль, если ваши лица лгут изощренней любого слова…
Мне в протестантском раю не спится.
Перечитали бы Гумилева.


Кот Басё

Ошибиться. Исправиться. Идти дальше.

Обычная схема. Везде применяется.

Купила яблоки, они кислые, больше такие не купишь. Потому что уже знаешь. Почти опыт.

В жизни, правда, сложнее все. И с первого раза вот так просто исправиться, не получиться. Придется пару раз наступить на грабли. После первого как-то легче все воспринимается. Второй раз бьют сильнее, больнее.

Это как в дружбе. Ошиблась в человеке. Исправилась. Только дальше не идешь. Тут сначала новый пункт появляется. «Простила» называется. Это как раз те самые, вторые грабли. Человек предал раз, предаст еще раз.

Испытано.

Проверенно.

И только после этих, вторых граблей, ты признав ошибку, исправляешься, и идешь дальше.

Вся жизнь на этом построена. Только с яблоками легче, согласитесь?

Кислые? Найдешь сладкие, однозначно. Вторых граблей не будет.

С людьми сложнее. Сразу не видно. А ошибаться как-то и не хочется…

У левого уха живёт телефонный фей,
в коробочке чёрного цвета с отделкой сталью.
Он, это бесспорно, царь сплетен, король вестей
и знает доподлинно — "слово — не воробей",
но всё же при этом не очень-то скован моралью.

Когда ты звонишь, он зачем-то меняет тембр
и вкрадчиво шепчет на ушко: "Ну, здравствуй, солнце...",
и в голосе этом янтарный искрит сотерн*,
и я пропадаю в нём точно во тьме потерн**,
а фей, потирая ладошки, взахлёб смеётся.

Не знаю, на чьей стороне он, и ни к чему —
он так нестабилен в симпатиях, всё играет.
Его полнят страсти невысказанных минут,
и он временами бывает отчасти груб —
тогда абонент вызываемый прочно занят.

Он думает, что незаметен для всех людей,
но я вижу больше и глубже, чем людям нужно,
и знаю давно, что он ищет средь сонма фей —
таких же мобильных, как сам, рабынь скоростей,
одну настоящую — ту, что обезоружит.

Что будет, когда они встретятся?
Ну, не суть!
Им лет по пятьсот и, поди, разберутся сами.

... Я думаю, думаю, думаю...
Не уснуть.

Он лжёт, он играет — и, значит, когда-нибудь
слова мои — птицы — вернутся тяжёлым камнем...



_________________________________________________
* Сотерн — сорт белого виноградного вина
** Потерна (фр. poterne) — подземный коридор (галерея)
для сообщения между фортификационными сооружениями.





Уже Другая

Это был дракон, и дракон смотрел, как мы входим в воду у диких скал, размывая пределы привычных тел, начинаем молча пересекать эту линию солнца… Ты слышишь звон? Не цикады, не ветер, не плеск волны, - это смотрит закатно на нас дракон, и от взгляда внутри начинает ныть что-то древнее, дикое, что-то сверх объяснений и сущностей… Мы стоим на границе земной и небесной сфер, на пороге древней, как мир, любви. И скала за спиной так отвесна, что в темноте у подножья ее светло.
Перед нами штиль. Между нами шторм.
И вода зеленая, как стекло.

Догорает костер. Этот берег пьян. Нерожденное слово внутри болит.

Ночь тепла и огромна.

Драконы спят.

И портовый город плывет вдали.



Кот Басё

— Это «Ж-ж-ж» — неспроста!…
(Винни Пух и все, все, все..)

"алё, кто это? директор?
пошел в жопу, директор,
не до тебя теперь"
из м/ф День Радио (Масяня)




***
Всё в жизни — неспроста, все встречи неслучайны,
и каждый винни пух вполне себе сэнсэй.

Так ешь гречишный мёд, горчащий злачной тайной,
и дли прозрачный миг дозволенных речей.

Тяжёл пчелиный хлеб — свинцом стекает с ложки...

Затих в коротком сне жужжащий улей мой,
звенящие дожди сулят грибам лукошко.
Улиточная ночь уже не прячет рожки —
ползёт себе в рассвет дорожкою кривой.

Всё в жизни, как у всех...
Почти седой директор, разряженный, уснул.
Уставший телефон за горло взял "алё?",
но по пустым проспектам
грядущий день идёт
и пахнет мятежом.

А я теперь никто — неведома зверушка.
Я Кролик или Кот и ем гречишный мёд,
и мне поёт в ночи бессонная пичужка
о том, что всё пройдёт.

Конечно, всё пройдёт.

Пора, пора в постель — и торг здесь неуместен.
Бреду сквозь мрак пчелой, лишаемой перги.
А на часах цифирь моргнет ехидно.
... Шесть ли?
Вот это ж-ж-ж... Оп-па...

Спать, пожалуй, не с руки.


Уже Другая

Серебряный браслет хорош до дерматита,
и весь текущий день безудержно хорош,
и я в нём хороша — манерна, нарочита,
бездарно тяжела, как бабушкина брошь.

Участливо молчу, но день мотает нервы,
июль пропах дождём и хрустким огурцом —
ого, почти лечу, да здравствуют резервы? —
но полнится подъём предчувствием фанерным,
и вечер явит вновь усталое лицо.

И разговор пойдёт, как фонограмма, гладкий —
ни сбоев, ни идей, ни смеха, ни любви.
А я, укрыв в себе до срока ренегатку,
по острию пройду умелой акробаткой,
предвосхитив вопрос изогнутой брови.

Фанерный свой мирок оставив нерушимым,
серебряный браслет сниму лишь перед сном.
Вплоть до семи часов, будильно-петушиных,
пойдёт по рекам снов фанерно-стильный дом...


Уже Другая

Не будите во мне стерву... Она и так бедняжка не высыпается!!!

... Но per aspera ad — значит, всё же astra?

Я застряла в терниях беспристрастных,
изорвала смыслы почти в отрепья.

Мир закрыт и сух, терпко пахнет степью.

В сеть времён идёт человечий частик —
он ведом и слаб, и незнаньем счастлив.

И чего ищу я под звёздным небом —
не из рода рыб, и мечтать нелепо.
Будет день другой — значит, даст и пищу
тот, кто жертвой стал для рыбёшек хищных.

Но опять смотрю, как на тёмном крепе
прорастает в мир то, что будет хлебом
для души иной, от меня отличной,
в мире твёрдых тел не простой жилички,
а таящей ген лучепёрой рыбы.

Время сушит сеть на предвечных глыбах.

Я боюсь смотреть, я могу с поличным
погореть сейчас — времена циничны.

И цикличен мир, и устроен странно —
от миров иных ограждён экраном.

Я смотрю сквозь ночь и не жду ответа.

На мою ладонь просыпает лето
то ли звёздный дождь, то ли просто манну.

... Я хочу понять, кто мне шепчет: "Рано..."


______________________________________
Per aspera ad Astra — в переводе с латыни
изречение означает «Через тернии к звёздам».

Автор данного изречения — Луций Анней Сенека,
древнеримский философ, поэт и государственный деятель.



Уже Другая

продолжая пустыню...

Я чувствую, как караваны идут в песках, как мысли погонщиков плавятся от жары. Я знаю, что ты решил меня отыскать, я слышу твой голос – глухой, как звериный рык, твое нетерпение в воздухе… Ты идешь. За сотни печальных дней и песчаных миль. Пески неспокойны. Ты знаешь об этом, Вождь. Ты платишь легенде временем и людьми. Тебе говорили, что там, далеко, среди безмолвных барханов ночью встает луна и светит в колодец. Он за тобой следит. Поющий колодец, что не имеет дна. Он знает всю правду о прошлом, он знает то, что будет, и ведает, кто перейдет черту. Поющий колодец с холодной, как снег, водой. Твои караваны в горячих песках идут.

И скоро мы встретимся. В темной моей воде луна преломляет черты твоего лица.

Я чувствую день, предсказанный мною день.

Я просто колодец.

Помни об этом, Царь.


Кот Басё

Время перемен скоро прозвонит в серебряный колокольчик,
позовёт нас к пятичасовому чаю, предложит кекс.

Оттенок его фасеточных глаз будет неуловимо стекольчат.
Все слова, с трудом идущие с языка, как цикады стрекочут —
безусловно, время в нас тренирует условный рефлекс.

Ну, конечно же, мы перед ним — первоклашки-дурашки,
сбежавшие с урока мира в открытый и новый мир.
И время стабильности нам вслед укоризненно пальцем машет,
но твой взгляд серьёзен, а мой — бесшабашно фисташков,
и мы оба знаем коды подъездов
и номера рассекреченных нами квартир.

Из всех времён года нам благоволит только время открытий —
оно улыбается кротко и выгребает из глубоких карманов ворох идей.
И мы нижем наши минуты на нитку —
ведь неуловленные удирают со всей прыти —
и смеёмся, вспоминая сказку о рыбке, старухе и разбитом корыте.

Нас хорошо понимают птицы и кошки — но лишь немногие из людей.

И всё же...
Когда время перемен прозвонит в колокольчик,
призывая к ответу — держи меня за руку, будь со мной.

В мире времени перемен край традиционно игольчат,
и путь тягостен и непрост — но вита, естественно, дольче...

Просто будь — я боюсь, что не выдержу и снова стану немой.



Уже Другая