Он научился на всё закрывать глаза,
Мудро молчать, просчитывать каждый шаг,
Дергать за ниточки и собирать в кулак -
Те подворотни души, где живет Она..

А в городах, едва наступал рассвет,
Осень садилась в поезд, поближе к той,
что притворялась счастливой, смешной, живой..
/Ночью почти шагнувшей за парапет../

"Милая девочка, небо на пол-лица.."
Спрячут вокзалы слезы, укроют сном..
В гордой спине, исчезнувшей за углом -
Не распознать святого иль подлеца.

Время летело птицей.. В чужих домах
Рыжей Фемидой, осень смакует боль.
Он научился на всё закрывать глаза.
Как научилась о нем забывать любовь...


Пусть Буду

Сжимаю губами ягоду тишины...

Искушаю?
Но ты не давал обеты.

Тишина терпко пахнет прошедшим летом,
послечувствия вкуса её длинны.

В них иссиняя пропасть чужих ночей —
тёмным соком печали налитый логос —
для того, кто позже был назван Богом,
чтоб из бренной пыли лепить людей.

В них предвечного Слова взрывной рассвет
и горячие искры доступной сути:
назови меня чудом — и чудо будет,
неизбежно, как скорый парад планет.

Принимаю терпкость и пью момент,
быстротечный, как всё, что имеет цену.
Преисполнен важностью нотабене,
в мир неспешным солнцем приходит свет.

Если хочешь, пробуй меня на вкус.
Прикоснись губами и выпей тайну,
мой неверный инок, седой молчальник.

Тишина прощает еретику...



Уже Другая

I
А тот, кто словами дышит, к словам ревнует,
поскольку они бессовестны и упрямы.
- Она напилась, и я за нее волнуюсь.
- Здесь нет поворота, значит, поедем прямо.


II
… и вот за полгода я потеряла счет разбитым дорогам, окраинам, перелескам, ночному туману, обрывам, речному плеску, и что там у нас случалось с тобой еще? Я знаю, что мир всегда окружен кольцом заправок, мостов, машин, непонятных знаков, и каждый маршрут по -своему одинаков, и каждый игрок становится подлецом. На холоде стекла туманятся и звенят, и время срывается из-под колес, как гравий…
Я выйду, пожалуй. А с Тем, кто тобою правит, попробуй бороться как-нибудь без меня.


Кот Басё

Спи, мой хороший. Я снюсь тебе, и пока сон твой глубок, и полночь стоит на страже, я напряженным кончиком языка каждую венку твою обвожу и глажу, запоминая изгибы и находя в коже упругой теплые точки неги.
Так небо, устав от осени и дождя, к земле приникает, мечтая о первом снеге...

Я пробую снег.


Кот Басё

Империя уличной девкой лежит под нами, мы входим в нее с востока, неутомимо вторгаясь все глубже … И я измеряю днями шаги по знакомым пыльным дорогам Рима. Мы не были здесь полгода, как псы окраин, границы ее охраняли, беря на веру законы Империи, где человек играет лишь роль человека в доспехах легионера.

Привал. Отдыхаем. Прохладно и склон пологий, и тень от оливы уже приникает к склону так нежно, что кажется, вечер продлится долго, и боги сегодня рассеяно – благосклонны. Садись ко мне ближе, Руфус. Вино весною особенно резвое, так и танцует в жилах, и ласки волной проходят, и тело ноет - ведь каждый из нас по-своему заслужил их. Мы славно устроились – нам не мешают песни, от нас далека палатка центуриона, и ветви кустарника нас укрывают… Здесь мы свободны от Рима и римского легиона.

О, Боги!.. Не ночь, а пламя в ночном обличье, и плотью о плоть легко высекаешь искру, и тело дрожит, сжимаясь, и стоном птичьим, летая, душа ему отвечает извне… Я взял тебя, Руфус! Я взял тебя вместе с Римом, но что мне тот Рим, когда под руками вечность, которую держишь так, что проходит мимо весь мир, не касаясь слабости человечьей. Я взял тебя нежно, двигаясь осторожно, я шею твою горячим дыханьем глажу, я жду тебя, жду тебя, словно впустил под кожу собратьев костра, который стоит на страже и греет нас…

Руфус! Целуй меня сильно - сильно, пускай поцелуй ложится на мне печатью… Я ждал этой ночи, я о тебе просил, я… О, Боги! Сейчас мне хочется прокричать им, что я отрекаюсь - от Рима и всех провинций, от нашей центурии – что мне ее победы?.. Я слишком люблю тебя, чтобы остановиться. Я взял тебя вместо Рима, который предал огню… Засыпая, я буду держать в объятьях тебя, понимаешь? Зачем мне еще дороги, когда мои ноги устали перечислять их, поскольку границы Империи на востоке почти бесконечны… Давай повернемся к югу, найдем поселенье, где пара рыбацких хижин ютится над морем… Мы выдержим друг без друга не больше недели, Руфус… Мы стали ближе, чем воздух и легкие…

… шаг отдается гулко, мощеные улицы тянутся друг за другом, скрывая с трудом в кварталах и переулках бесчисленный мусор, пыль, суету и ругань огромного города… День, разобрать наречья почти невозможно – площадь полна народа, и в этом потоке теряется чет и нечет шагам, обещаниям, времени дня и года…

Я волк, потерявший брата. Я одиночка. Вдали Колизей, и тучи над ним все гуще...

Ну здравствуй, гроза, рожденная прошлой ночью!

Ave, мой Цезарь, привет тебе от идущих.



Кот Басё

Не пиши мое имя, оно состоит из тех отличительных знаков, коими отмечают переживших блокаду времени в пустоте и оставивших одиночество за плечами. Не пиши мое имя пером моего крыла на осеннем асфальте, сумрачном перепутье, не пиши мое имя. Я у тебя была, чтобы ты оказался там, где меня не будет. Там и воздух иной, и зима наступает так, словно цвет отменили и сделали воду пресной, там другая с тобой просыпается по утрам, смотрит в твой объектив, смеется, повысив резкость диссонанса, смущаясь, пытается что-то снять, неумело целует родинку на ключице…
Не пиши мое имя. Не вспоминай меня.
Слишком многое может осенью приключиться.

Кот Басё

Банальна.
Банальна.
Банальна, как сотни тысяч
борзых писак из отряда стихокладущих.
Очередная попытка из личного искру высечь
провоцирует метание икры.

Скучно.

Сыплешься мелким бисером — зернистая, да не паюсная,
в меру тёмная, но отнюдь не высшесортная,
отвлекая народ стенаниями жалостными
сплошь о высоких материях.

А люди — работают.

Создают материальные ценности, пишут законы,
соблюдают ПДД и заветы Главного Регулировщика,
а ты всё таращишься в мутное, заоконное,
не сотворив за сегодня даже кастрюли борщика.

Никчемушная.
Потерявшаяся?
Потерянная!

До сих пор блуждаешь в себе,
надеясь открыть главную из америк?

Пока лишь найдены месторождения
бредней сивого мерина,
одно пограничное состояние
и пяток показных истерик.

Впрочем, пройдёт и это — утешайся,
Экклезиаст в помощь.
Живи, как можешь, балансируя на грани
иного и скотского.
В мире взлелеянных потребителей
в свой срок будет съеден любой овощ.

Простите, зрители.
Не обращайте внимания.

"Перекушала" Бродского.




Уже Другая

Час хмурых лиц и давки — вечер крадётся рысью,
люди спешат укрыться в чревах своих пещер.
Люди устали в осень, люди почти не мыслят,
прячут носы и души в шарфовый злой мохер.

Небо всё ближе — город кутает ловчей сетью
волглых густых туманов, гонит его к зиме.
К ночи покорно мёрзнет то, что кружилось медью,
и серебру сдаётся, инеем онемев.

Ночью опять беззвёздно, тягостно и бездонно.
Рысь на пороге спальни твой сторожит рассвет.
Взгляд её, немигающ, полнит тоской девона —
ген кистепёрой рыбы рвётся в тебе на свет.

Носишь чужую память, ты элемент цепочки,
но дозревает что-то с жаждою перемен.
И понимаешь ясно: этот прорыв отсрочить —
значит, принять навеки душный уютный плен.

Утро придёт, и в губы вновь поцелует кофе,
и до свиданья с рысью целая пропасть вех,
но...
... Бьётся в тебе предвечным бременем метаморфа
ген кистепёрой рыбы, маленький человек.



Уже Другая

А на кухне чай остыл, недопитый чай, этот год почти прошел, если верить дате…
И молчат они, и ангелы их молчат.
Помолчи и ты, не стоит напоминать им.

Если ты уйдешь, я буду сидеть, пока в тишине шаги не станут перерождаться в шорох неба, что царапают облака, не умея безболезненно расставаться.

Ты в подъезде ночью беспомощен, как слепой, в темноте слова похожи на птичий клекот…

Если ты сейчас оступишься – Бог с тобой.

Продолжай спускаться, до выхода два пролета.


Кот Басё

Что со мной не бывает – не убивает,
а что убивает – становится драгоценным.
Я прячу его, как мякоть, под плотной цедрой,
поэтому меня и не убывает.




Кот Басё

Предноябриность тучнеет на юго-востоке.
Винная ягода стала почти вином,
дни мерно топают пони коротконогим.


... Спящим красавицам снятся единороги,
единороги забавятся в палиндром.
Рыцари бьются без пыла — хотя от скуки.
Бряцает битым железом глухой вассал,
рыцарь бранится, орёт ему: "Косорукий!!",
дышит прогорклым салом, тушёным луком —
словно ни разу прежде не умирал...


Я развлекаю тебя чередой событий,
их извлекая оттуда, где жизни нет.

Пусть благосклонен покамест седой смотритель,
но с каждым разом реальность твоя размытей.

Мне-то не страшно — врождённый иммунитет.

Ты доверяешь мне видеть намного дальше,
рядом со мной так просто поверить в фей.

Я сочиняю будущее без фальши.
Вечность крадётся хищно, по-росомашьи —
время охотится на небольших людей.

Вечер туманится чем-то вконец ненастным —
пару часов, и октябрь умрёт совсем.


... Выжившим рыцарям снится чужое счастье:
локоны, нервные пальцы, мгновенья страсти...


Время, сочтя по списку, вздыхает: "Все..."



Уже Другая

Я — уводящая за пределы.

Мир мой построен на честной лжи.
Чувства мои к тебе позднеспелы —
долго неверием холодела,
всеми незвана в стране чужих.

Я и сейчас ещё сомневаюсь,
собственной песне шепчу "молчи" —
только, пробившись сквозь одичалость,
ту, что столетиями низалась,
новой эпохи звучит мотив.

И, напевая, я мою окна
в доме, который не строил ты,
в доме, где прошлое, безысходно,
дремлет в забытых слепых полотнах,
к миру живущих давно остыв.

Впрочем, мне тоже давно постыло
прошлое гладить, как мятый тюль.

В потустороннесть ушло светило,
ночь опускается, чернокрыла,
светятся в небе пути в июль.

Я — уводящая.
Ты — ведомый.

В третьем пределе взошла луна,
в пятом — закончился ледниковый,
в первом, у ясель, в тепле соломы,
Сына рожает для всех Она.

Хочешь в седьмой, где тепло и тихо?
Сыплются звёзды в ладонь волны.
Там, объявляя начало ига,
я оплету тебя повиликой —
мы друг на друга обречены.

Если когда-то во мне забредит
прошлое, силой своих орбит
блажью объявит слова о лете —
просто не верь мне в минуты эти.

Просто не верь — и за всё люби...



Уже Другая

Пришаркает ноябрь походкой неторопкой —
у старости свои, особые, черты —
прорехи в облаках закроет грубой штопкой
и мир отдаст во власть угрюмой темноты.

Поспеют фонари, в семнадцать двадцать восемь
прольют некрепкий свет на торопливый люд,
и кто-то на бегу меня сторожко спросит
о жёлтом коробке уловленных минут.

Да, их немного там, и коробок неполон,
но крылья им теснит трёхплоскостной каркас,
а тот, кто незнаком, в глаза глядит с укором,
хотя, похоже, сам всей жизни не упас.

Он просит доверять, да вот момент не сблизил —
пусть взгляд его болит, но холодна рука,
и мне так жаль отдать под пресс чужих коллизий
негромких светлячков и майского жука.

Они шуршат во тьме невызревшего завтра,
и я держу их мир в сведённом кулаке,
а тот, кто не сберёг, белее алебастра,
всё шепчет мне про боль на чуждом языке.

И я, раскрыв ладонь, дарю ему надежду —
мне в этот тихий миг печаль его близка.

... И прорывают плен, и зависают между
мгновенья светлячков и майского жука.




Уже Другая

Поэзия - гибкий, колеблемый ветром ствол,
Который однажды замрет в переплетах твердых.
Слово бессмысленно, если оно мертво.
Назвался поэтом - учись воскрешать из мертвых.

Кот Басё

Я составляю список своих подобий,
живых надгробий,
видимых искажений,
каждого провожу по календарю:
«Не желай моего пути, я уже горю,
я проживаю секунды под напряженьем,
ты запомни то, что я тебе говорю».

Мои тени невменяемы, к сожаленью.
Я себе, пожалуй, отблески сотворю.



Кот Басё

Я хотела сказать… А впрочем, я слишком много
говорю невпопад, особенно по утрам...
У тебя тут, смотри, дорога. Твоя дорога.
Этот кофе, определенно, не может врать.
Я хотела сказать… довольно. Я всем довольна,
не гадаю, что будет, и берегу слова.

И спасибо, что мне так больно. Когда мне больно,
я особенно остро чувствую, что жива.


Кот Басё

Лазейку отыскав во время без лимита,
в неспешности минут смотреть на смерть травы —
она пришла к утру, тиха и ледовита,
укрыла в саван сквер и тело мостовых.

И тайны нет ни в чём, но тайна есть повсюду.
Спокойно спит трава, отдав земле зерно.
Конечно же, смешно по-детски верить в чудо,
но отвергать его — бездарно и грешно.

Растишь в себе зерно, но плевела не дремлют —
понятно, не чиста, но кто здесь без греха?
Всё смелет в свой черёд в муку усталый мельник
и зачерпнёт в ладонь, и сдует: "Чепуха..."

Однажды он к тебе придёт и тихо спросит —
и что ответишь ты тому, кто ждать привык?

... А, впрочем, так легко покорны медоносы.

И мне уже легко...
Пишу на смерть травы.




Уже Другая

Голова трещит с недосыпа...

Бог Марранов минуты сыплет,
но они прогорают быстро,
не спасая неяркий свет.

Видно, рядом сплошь урфин джюсы —
и вот это реально грузит,
а ещё беспокоят листья,
шелестящие всякий бред.

Ты их больше, малышка, слушай,
допускай без опаски в душу —
непременно себе обрящешь
койко-место в стране Дурдом.

Ну, была ты, положим, Элли,
но все девочки в срок взрослеют,
заблудившись в семейной чаще,
да с прирученным жевуном.

Так что, знай себе, жарь картошку
и воспитывай дуру-кошку —
а у кошки четыре лапы,
только совести ни на грош.

Может, домики и летают,
а за краем и жизнь иная.
Может.
Правда крадётся крабом,
но ты снова переживёшь.

Вечер явится — вял, но ласков,
и притащит в котомке сказку.
Почитаешь на сон грядущий,
чтоб скорее уснул сынок.

Бог Марранов, возможно, злится,
но, примерив другие лица,
скоро скроется в райских кущах —
одинокий, как всякий бог.


Уже Другая

Целую пальцы твои кончиками своих пальцев...
Здравствуй...

Ты тоже чувствуешь, что мир сжался
и замер на расстоянии одного удара
вечно спешащего сердца?

Хотя у нас безвизовый коридор,
мы, конечно же, злостные невозвращенцы
и нарушители собственных границ.

Ты адепт новой веры моих открытых ключиц.
Я для тебя раздеваюсь — обязуешься чтить?
Читать между строк и,
не веря ни единому слову,
верить в меня?

Слова...
Это слова нами играют,
обещанием мая манят,
вот-вот захлопнется западня...

Клак...

Так тихо...

... Пальцам, сведённым в "замок",
невдомёк, что в мире существует
что-то ещё.

Целую тебя непоследовательно:
губы...
и снова губы...
и снова...
плечо.
Развиваю серию поцелуев
на кончиках пальцев.

Время бьётся мобильно,
упакованное в пластик
руками трудолюбивых китайцев.

Простим ему вечную спешку:
у нас тысяча лет впереди,
как у всех, кто уже обращён
в эру открытых ключиц,
доверчивых пальцев —
чем и выведен из-под влияния
временных зон.

И пускай в мир заоконья приходят
гнетущие холода —
целую пальцы твои...

Здравствуй всегда...



Уже Другая

Когда в тебя посмотрит Бог,
всё, что предъявишь — тлен и мусор.

Разочарованный продюсер
расшевелит табачный смог
и выдохнет:
— Увы и ах...
И эта ставка не сыграла... —

Стоять мне дурой в облаках,
под звуки горнего хорала
томиться страхом и тоской
и сберегать "прости" на крайний.

... И в тот момент исповедальный
прикрыться бы иной строкой,
в которой свет и дышит воля,
где шум волны и нет вины —
и пусть не истина глаголет,
и откровения смешны,
но есть любовь и есть надежда,
и даже вера — хоть чуть-чуть...

Какая есть...

Простить невежде,
в упрямстве не принявшей путь —
просторный, ясный, проторённый,
ведущий к царству Твоему?
Тебе решать — а я приму.

Но, если можно, полутьму
оставь мне.
Если можно, боже...
В ней тоже свет, но нерождённый.
И пусть согреть уже не сможет,
но мне там ладно — по уму.
И по плечу,
и по пути.
Хотя... куда уже идти?

И всё же...

Господи...

Прости...



Уже Другая