На кончике настроения повисла капелька тоскливого безразличия я нравлюсь тебе такая? Не молчи, я не могу быть всегда веселая. За окном снова зима сжимает теплые ростки весеннего воздуха в ледяные тиски, нет,снег не идет, просто дождь и минусы…

Батарея накручена до максимума и вместе с закоченевшими ладошками и пяточками я пытаюсь еще что-то отогреть… что?не знаю, может комочек слева? а может крылатость самого таинственного органа под названием Душа?

Давай уже скорее запакуем все эти ледышки, слякоти и промёрзлости в какой -нибудь помятый пакет и отправим его по адресу нашей памяти-до следующего декабря и не пора ли уже заказать весеннюю нежность? Хоть маленькую пробную порцию, пусть в лужах и мороси, но чтобы в них отражалось счастливое солнце и мои глаза цвета радости…

Наобещай мне бесконечность вечерних улиц и радужность ароматов, подари мне ВЕСНУ…

Я в ожидании…

Входишь в соленое море по грудь и ощущаешь, сколько на теле царапин. А если душу в него окунуть?...

Вечер шёлково и покорно спадает с плеч,
обнажая тонкость ключицы, стекает ниже.

Открывается в прикасаньях иная речь,
наливаются междометья, и жажда нижет
эти сочные ягоды смыслов в гортанный всхлип.

Эмигрируют пальцы в тайные ойкумены.
В жарком времени нет зазоров — прошиты встык
и тела, и минуты, дышащие вербеной.
Обнажённей, чем кожа, лишённая покрывал,
и весомей, чем долгое слово сакральных знаний,
только взгляд человека, который уже узнал
о твоём таланте легко уводить за грани.

В новом времени амазонок ярится стон —
бесполезно держать стихию, огонь не шутит.
На пороге большого взрыва огонь взбешён,
и, как всякое чудо, банальному неподсуден.

... Находи меня после, выманивай лаской рук —
я не знаю, кем буду, какое надену имя.
Бог негромкого времени ждёт, охраняя круг,
тихо дремлет огонь, который вот-вот обнимет...



Уже Другая

- Что это?
- Это дорога, по ней проходят такие, как мы… Их тела у обочин часто встречают идущих – деревом или камнем, или дорожным знаком… Дорожным знаком становится тот, кто преодолел дорогу, но испугался последнего поворота.
- Куда мы идем?
- Идем, безусловно, к морю, ведь все живое идет безусловно к морю – к началу начал, к истокам перерожденья. И мы идем, чтоб стать, наконец, собою, остаться без кожи, без твердой тяжелой кожи, проснуться нагими, родившимися из пены, из розовой влаги, из шелковых нежных тканей.
- Послушай, ветер…
- Послушай поющий ветер, спустившийся с гор, играющий на свирели уставшему страннику, спящему беспокойно, во сне проводящему теплой своей ладонью по телу любимой женщины… Слушай ветер.

Когда наступает утро, вода вскипает в серебряном море, в огромной его купели…
В нее погружается каждый сюда входящий.

С востока на купол неба садится солнце.


Кот Басё

Тише, за нами крадутся тени,
вооруженные до зубов
Неотвратимостью совпадений,
определяющих не-любовь,
не-понимание, не-возможность,
слышать себя в городской глуши...
Мы одиноки и осторожны.
Однажды мы все-таки убежим...


Кот Басе

Что-то тараканы в голове крышу, то туда, то сюда двигают... Наверное капитальный ремонт затеяли...

Пусто? Нет, не пусто, а пока свободно... Пустоту заполнить не сложно, сложнее ее не расплескать... Она своего рода амортизатор, а еще лучше - средство, для заполнения, вдруг внезапно образовавшегося вакуума. Да, такой вот парадокс. Чем пустее пространство вокруг нас, тем быстрее оно заполняется... Главное, чтобы наполнение было более осмысленным, чем предыдущее. И еще, про грабли бы не забыть...

А мне легко — я не болею... никем, ничем и ни о чём.

Говорят, Капитан забыл двадцать тысяч лье
и вернулся на берег… Если они не врут,
Отвези меня к морю, туда, где земной рельеф
переходит в рельеф спины и горячих рук.


Кот Басё

Ноябрь циничен, резок, непредсказуем,
ноябрь опасен – финка за голенищем…
Становишься все уверенней и безумней,
приходишь владыкой мира, уходишь нищим.
Любовь твоя сжимается, словно карлик,
дрожит на ветру – прижать и укрыть плащом бы…

Но это ноябрь, тридцатидневный Гарлем.
Таким, как вы, не место в его трущобах.


Кот Басё

сотвори ей новые тверди господи
неприкаянной дуре лучше бы в "одиночку"
нету в ней ни на грош голубковой кротости
а ещё она недобро думает о тебе в строчку

сколь ни дай ни с кем не бывает сытою
вечно рвётся куда-то из рая со всеми удобствами
ничему не учится у старух рыдающих над корытами
прости пересуды но с ней так непросто мне

я помню что должен что призван и дан по рождению
но горько за правым плечом оставаться неслышимым
да господи я пойду на разъезд с расселением
меня за неполные сорок похоже до капли выжали

а слева? господь так он сдался немного ранее
в сердцах плюнул серой и канул в ближайшем омуте
она тогда шла через топь по непрочным стланям
и будущее тонуло в в её заполошном шёпоте

провёл через топи чисты мои руки и помыслы
повёл бы и дальше да разве она желает спасения
путь торит сама забывая про вышний промысел
а звёзды всё дальше от грязнущих в мелкотемии

я не знаю не знаю по ком эта ева мечется
если где упустил пусть с меня по строгости спросится
но прошу пока ещё здесь за покатым плечиком
научи меня снова любить её господи...



Уже Другая

О, Депрессия! Здравствуй, давно не виделись! Заходи, располагайся… Чай, кофе или сразу водочки?

Говорят, есть такая связь на свете, что не важно, сколько раз ты её разрываешь. Вы все равно встретитесь.

ты воспеваешь простые вещи
ужин дремотный огонь в камине
только всё меньше простое держит
тянется пауза без абзацев
верно вся правда спешит собраться
в ком дозревающий в сердцевине

веры всё меньше ведь правды больше
хочется в небо да зябнут звуки
необозримо в пределах толщи
и безгранично в иных пределах
в мире до крайности отсырелом
жизнь обнажается в новом круге

кем ты там будешь блажная птица
белое к белому кто заметит
ты столько раз обещала сбыться
что потеряла счёт отраженьям
снова к ногам пришивает тени
тусклый фонарь разрезая вечер

греются кошки на чёрных люках
сыплются звёзды в колодцах тонут
хочется в небо бездарны руки
так и болтаешься кем-то между
вышний за ниточку крепко держит
только вот манит всё чаще омут


Уже Другая

Кто его знает, куда там вынесет,
если кривая, и та — волна?

... Парк затуманил ноябрь-сыростник,
давний отшельник, седой монах.
Спрятал в кармане бездонном яблоко
позднего солнца, но свет живой
бьётся в ладони озябшим зябликом,
не примиряемый с полутьмой.

Верно, я в чьём-то кармане спрятана —
падать и падать, не видно дна.
Время здесь вовсе не пахнет ладаном,
время здесь может вовсю петлять.

Может, я свет тебе — если веришь ты,
может быть, морочный полусон
пишет по нави летяще перьями
тот, кто от явного отрешён.

Кто его знает, что воском выльется...

Свет ноябриный живёт во мне —
пусть и неяркий, но не прерывистый,
неугасаемый в донной тьме.




Уже Другая

Неизвестное первое тщательно маскирует следы присутствия временных переменных, делая вид, что известно и постоянно.
Неизвестное первое не допускает мысли, что вторым неизвестным проводятся ежедневно те же расчеты, приемы, перестановки с целью оставить знак равенства неизменным, уравновесив силы противодействий.


Кот Басё

Сегодня вёдро, небо лазурится, и сытые барашки облаков бредут неспешно к западной границе. Мир, вырвавшись из тягостной темницы, не верит в приближение снегов. И хочется удрать от обязательств, от времени рабочего — туда: в дни колких луж — смеющихся сиятельств, где впору жизнь и смерть необжита.
Девчонка? Верно... Любишь и за это — но то, что так пикантно в тридцать шесть, лет через десять невозможно есть. Хотя... Ты прав, и я полна секретов — особенно когда полуодета, и свет ещё неискренней, чем лесть.
Зачем пишу? Вот, веришь ли, не знаю... Унять бы подтекающий фонтан, да только тишина мне как чужая — хотя и обнимает временами, но душит, как сработавший капкан. Я рвусь и рву — стихи, бумаги, маски. Нет, маски всё ж срываю... Суть не в том — слова, не подлежащие огласке, всё чаще подавляются с трудом.
Ты есть. Ты рядом. Наготове сбыться — как только я дозрею, дикий плод (в абзаце этом — мысленный разброд и муки буридановой ослицы).
А жизнь не спит, идёт себе вперёд, солярным соком в срезе день сочится, но семена минут ночная птица без устали размеренно клюёт.
Так хочется удрать — от всех и сразу, по льдистым лужам, вдоль реки времён, туда, где дом, распахнутый террасой в промокший сад, мир яви бдит вполглаза, где внесезонно, сумрачно и золко, где время обездвижено, и только неспешен проплывающий Харон.
... Не отпускай. Держи, как держат ветер — полями шляп и фалдами пальто. И я найдусь. И нас не обесцветит мир тусклых туч и мокнущих зонтов...



Уже Другая

Иронизирую над собой, в горечи кофе ищу отраду.
Вечер, завёрнутый в стекловату, глушит удушливой немотой. Ветер тревожится, запоздало листья сбивая в подобья стай.
Только не думай, что я устала — просто ноябрь и густая хмарь. В редких просветах так мало сини, в небе, седеющем на глазах, вязнешь капустницей в паутине. Солнце в две четверти керосинит — словом, живётся уже впотьмах.
Впрочем, у времени свойств немало, скоро сорвётся опять с цепи. В осень чеширским котом дремало, зиму крахмалисто проскрипит — там ненароком весна случится. Спящие принцы стряхнут печаль, с юга вернутся слова и птицы — небо на крылышках покачать.
Нет, ты не думай, что я не верю — просто в сезоне закрытых глаз что-то мегерится в атмосфере... Время, наверно, не видит нас.
Что-то, да будет — не то, так это. Всем поцелуям отмерен срок, только...
Когда мы дождёмся света, юный апрель, голоногий бог, выставит новые вешки к чуду, снова пройдут сквозь ушко верблюды, и прочитается между строк — любящий больше не одинок...


Уже Другая

К семнадцати день выгибается по-кошачьи,
жмурится щёлками полуразбуженных фонарей,
катит остаток рабочего времени, словно мячик,
гонит его к порогу — скорей, скорей!

В сумку летят вселенные и отчёты,
флешка с молчальными письмами, блеск для губ.
"Молнией" резко вжикнув, припомнишь что-то,
но снова "что-то" рассеется на бегу.

Сумрачный город растоптанных остановок,
чрево железного зверя, нечуткий свет,
взгляд незнакомца тягуч и прилипчив, словно
он — шерстяная нитка, а ты — вельвет.

Отгородившись хрупкой стеной молчанья,
ты проживаешь долгие полчаса,
остро мечтая о пледе и кружке чая —
как о самой возможности помечтать.

... Там, за порогом, гуляют единороги —
мерно дыхание жизни, круглы бока.
Определённо, к ним кто-то приставлен богом,
и до эдемского змея — века, века...

В сумке вселенные полнятся светлячково,
в письмах намоленных шепчутся мотыльки.

Вжикает "молния" — и вылетает слово
в город потёртых улиц и хмурой зги.


Уже Другая

Город встревожен, взвинчен.. Твоё отсутствие как-то влияет на время, погоду, нравственность.. Это любовь, мой мальчик, или безумие? Где-то шагов за двадцать свалиться замертво.. и не придут на выручку люди добрые.. Осень меняет лица,слова и запахи.. Гордые, сильные падают в бездну сотнями.. Это любовь, мой мальчик, хоронит заживо.. Кто-то ломает руки, сердца и головы.. Кто в равнодушие кутает одиночество.. Мы беззаботны.. Да, мы преступно молоды.. Это пройдет, мой мальчик.. А люди сходятся.. И примеряют роли, под кожей прячутся, кутаясь в вены.. путаясь в именах.. Небо синее и солнце под ноги катится.. Ты улыбаешься - мне тяжелей дышать.. Это любовь, мой мальчик, что к сердцу тянется.. Это любовь, которая в нас жива..

P.S. - и много будет сказано, но всё не то... Важнее всяких слов, уверенность в Тебе... И ты мой Бог, мой свет, мой разум, мой порог.. В ком я живу и кто живёт во мне...(с)
Будьте счастливы,мои дорогие! От души!


Пусть Буду