Отставить иллюзии. Фея в каске. Поскольку для нежности не резон. Ты снова, хороший, в гостях у сказки, укатанный чёртовым колесом. А время не лечится. Время - хроник, которому вынесен приговор. Как_будто_бы_девочка носит броник, читает с айфона до Беговой [не важно - Прилепина или твиттер] и режет цитатами налету. Её наважденья с твоими квиты, кривляясь на графике амплитуд. Она не решила: уйти?/остаться? [Реал с нереалом попробуй, сверь!] Какое блаженное святотатство - любить её осень - из ряда сверх. Какое талантливое кощунство - её без сомнения понимать, когда на прицеле шестого чувства уже назревающая зима. Как_будто_бы_девочка смотрит дальше, туда, где, исполнены женской лжи, рождаются выстрелы.

Неудачник.
И ты ей дословно принадлежишь.


Sterva

А я забываю бояться твоих гладкошёрстных самок. Их раскрашенных мордочек, молодого, холёного тела. Да и в принципе, нет никакого дела - кому ты предлагаешь вселиться в воздушный замок.. ПМЖ- это просто меняющиеся день изо дня женщины.. Как меняют белье постельное , вот и ты же.. Успокаивай каждую новую по неделям.. Будь им ветром и воздухом - с каждым глоточком ближе... А я с непривычки забываю искать причины. Шлю к чертям, как положено. И уезжаю к брату.. Чтоб приветствовать заново тысячи новых лиц.. Но впиваются в кожу и отравляют ядом - твои полночь-глаза, среди твидо-пиджачных спин.. Как легко умирать, зная то, что ты где-то рядом.. Как легко воскресать, зная то, что сейчас один..


Пусть Буду

Яростью дикою,
гневными лицами..
Слёзы раскаяния..
Нежность на донышке..

Небо-индиго-
спит под ресницами.
Глухо отчаяние..-
Пятна на солнышке.

Полночь жасминная..
Фразы-губительны.
Воет метель
Обомлевшая,злобная.

Любовь картинная,
Мы-обвинители..
Смята постель..
Глубина глаз-бездонная.

Ревностью глупою.
Томность-излишняя.
Слёзы-дожди...
Успокой мою душу..

Чувствами-скупо.
Запахом вишни-
Не уходи..
Я в дыхании..слушай...




Пусть Буду

Всегда есть момент, когда дороги расходятся. каждый выбирает свой путь в надежде, что их дороги вновь сойдутся. И вдруг ты осознаешь, что все закончилось на самом деле. Ты не можешь вернуть прошлое, к сожалению, и в этот момент ты понимаешь, что некоторые вещи случаются всего один раз в жизни. И неважно, как сильно ты будешь пытаться чувствовать это снова, ты больше никогда не поднимешься на 3 метра над небом…

Когда человек не знает, хочет он с тобой быть или нет, ты можешь облегчить ему выбор... но чаще всего - своим уходом...

Глядишься в ночь и горбишься авгуром,
пытаясь уловить сигнал с изнанки,
но в небе глухо; тучи злы и хмуры
и сеют манку.

Летит на мир седое время года.
Белым-бело под светом яркой лампы.
У слов нет силы, у людей — свободы.
Довлеют штампы.

У пригвождённых к жизни нелюбовью
глаза скопцов и вянущие души.
Но, даже непричастием виновна,
смотри и слушай.

И, может быть, откроется иное,
и свет души проявится за телом —
так мудрость, позабыв про остальное,
рисует мелом
мир ласковый, где всем хватает лета,
где яблоки в саду не для искуса,
где далеко до споров сигаретных
и лож Прокруста.

Молчи.
Смотри.
Тебе доступна малость —
но большее опасно человечку —
вон три кита, на панцирь опираясь,
плывут сквозь вечность.



Уже Другая

Псицей белой, лисой полярной идёт зима,
и неслышны её шаги в полуночной мгле,
и белы её лапы, но взглядом владеет тьма,
и тоской прорастает вечность сквозь лисий след.

Не смотрись в эту пропасть — в ней очень легко пропасть,
в бездну взгляда шагнёшь, и уже не найти тебя.
Декабреет лисица и щерит в улыбке пасть,
и снежинки, попав за ворот, покой знобят.

Обними меня, близкий, укрой в перекрестье рук,
подогрей для глинтвейна вино не моей вины.
В эту зиму не будет правых, и серебру
отливаться в тиши молчальной тревог ночных.

Я целую тебя без страсти, как дочь отца —
под её немигающим взором нельзя гореть,
но словам твоим вечно сквозь сумрак во мне мерцать,
но любви, согревая, вести сквозь густую мреть.

Псицей белой, лисой полярной зима пройдёт —
знай, не вечен мрак, если помнишь, что вечен свет,
и созревший в солярных сотах искристый мёд
разольётся щедро в подросшей за жизнь траве...



Уже Другая

Дворник мой,
ты опять при деле,
листья последние улетели,
и грачи на лохматых елях
громко камлают снег.

Грех, наверно, греть тебя ложью,
но ведь час последний не прожит,
стелется кошкой бродяжьей в изножье
время ничьих утех.

Ты готовишь скребок; лопата,
от бесснежия диковата,
отжигает в руках ламбаду
северной широты.

Это, впрочем, тебе привычно,
пусть отчасти преувеличу,
но немало неврастеничек
встретил ты до черты.

Встанешь завтра опять до света,
ночь в пороге, уже одета,
поцелует и неприметно
стает под тяжесть век.

Дверь навстречу вздохнёт скрипуче,
ветер, сыростен и докучлив,
вспорет брюхо пузатой туче —
и закружится снег.



Уже Другая

Не похвалы ради, а токмо волей пославшего мя,
пишу по-акыньи о заоконной дрожи
дождя, перепутавшего сезон, рыдающего рыдмя
в жилетку городу, грезящему о пороше.

И всё бы оно ничего, когда не тысяча "но",
и самое главное из — вкрай надоела слякоть,
поэтому я пью глинтвейн и не смотрю в окно
на нищую осень, продолжающую уныло шамкать.

Поэтому я улыбаюсь и говорю обнявшему мя:
"Бросай работу, на часах уже 17.15,
губы мои горячи, и во мне секунды штормят.
Неужели ещё не ясно, что я хочу целоваться?"

И он улыбается тоже, и говорит, говорит —
глазами, и пальцами, и настойчивыми губами.

И тогда, усмехнувшись, Бог раскидывает свой дождевик
над маленьким миром и даже чуть-чуть над нами...


Уже Другая

Никто никому не нужен,
поскольку до капли выпит.
Становится слишком душно
и хочется окна выбить,
чтоб выйти за рамки фальши,
сквозящей в случайных взглядах…
Я знаю, что будет дальше.
Не надо.


Кот Басё

Выходишь с утра и видишь – зима. Зима,
замерзшие пальцы, гудки в телефонной трубке,
дорожные пробки, троллейбусы и маршрутки,
машины, выдыхающие туман.
Бесцветное небо, застывшее, как вода,
присутствие снега, отсутствие абонента,
и дым над городом тянется, словно лента,
вплетенная в бесконечные провода.
Дома состоят из каменных серых плит,
живые и мертвые, мертвые и живые,
и люди, как собаки сторожевые,
от голода сорвавшиеся с цепи.


Кот Басё

Видишь — декабрь, но всё так же серо,
время безверием заболело,
пальцы еловые пахнут смертью
года, идущего на закат.

Дремлет тоска у тепла предсердий,
тучи сердитые ветер вертит,
но не срывается в руки сквера
боль утоляющий снегопад.

Снова бреду, развлекая тени,
вечер в бессилии зубы щерит —
свет фонарей разбавляет сумрак,
город спасая от пустоты.

Зёрна алмазные сыплет сутра,
только входящие бес попутал —
во избежание разночтений
ночь заметает ко мне следы.

И, тем не менее, всё же верю,
что ты отыщешь к июлю двери,
и распахнётся навстречу морю
город, вобравший солярный зной.

И каприфолью заросший дворик
примет в ладони, и на просторе
волн, обнимающих жаркий берег,
выйдут осколки тоски немой.



Уже Другая

*все вопросы риторические*

Почему есть зима без снега и снег без нас?
Почему по ночам быстрей остывает чай?
Почему я не верю больше стихам и снам,
почему я кричу, когда я хочу молчать?
Почему между нами не было ничего,
что могло бы нас заполнить и удержать?
Почему я бегу от этого каждый год,
почему меня заносит на виражах?
Почему с одним безумно и хорошо,
а другие мной любимы издалека?
Почему никто до сих пор меня не нашел?
Почему никто до сих пор меня не искал?


Кот Басё

Он молчит… т а к, что скулы сводит от желанья сказать: «Тоскую»,
Ноги, низ живота и тело – от желанья впустить в себя.
Мысли клинит от… /нет, не рифмы/ от того, что я в них целую
Его губы, глаза и руки… И спасаюсь, себя виня,

Сигаретно-кофейным миксом… Все попытки хоть пару строчек
Набросать – заглушаю силой… больно бьющим: ведь он не ждет,
Доказать тем себе пытаясь /да и сам в то поверить хочет/:
Он – вода при 0 и ниже, а точнее – он просто лед.

И молчит… т а к, что в каждой клетке завелось по нему скучанье,
Маршируют парады мыслей с ярким лозунгом «Им больна»…
Я б хотела взорваться криком, чтоб нарушить его молчанье.
Но срываюсь почти на шепот, ибо в воздухе – т и ш и н а…



Аномаль

Предзимье продрогший город берёт в кольцо,
сизыми тучами стелет перину смерти —
малой и ненавечной, в которой всё
видится больно, как в беспощадном свете
лампы настольной, доросшей светить в лицо.

В парке на волглой лавке ноябрь ютится,
ворохи листьев дышат грибным теплом.

Я наблюдаю рыжее сквозь ресницы.
Рыжее долго вывозят грузовиком —
в ссылку к забытым куклам и громким птицам.

Дворник упорно скребёт молодой асфальт,
мир обнажая до тёмной зернистой сути.

Скалится время истин, как желчный скальд,
в сложный узор изнанки вплетая прутик.
Пара простых движений — готов инсайт.

Зимняя смерть накроет не навсегда,
просто наступит на тысячу снов о лете.
В небо устали строиться города —
рай муравейникам людным давно не светит.

Тает снежинка... Капля.
Вода, тщета...



Уже Другая

Не отзывайся, пока она ходит вокруг да около,
выманивая тебя на голос подобно сладкоречивой сирене.
Не поддавайся на провокации скользящего шёлком локона —
он многажды перекрашен и давно сам в себя не верит.

Впрочем, нет смысла в увещеваниях, пропадут втуне.
Принимай неизбежное, открывай шлюзы, утопай в нежности.
У неё в роду шальные пульсары и неукротимые лисы-кицунэ,
а также одна куртизанка, владевшая даром изящной словесности.

Будь готов к чудесам — она их выпекает быстрей, чем пончики,
но не вздумай ахать, если чудо не дастся в руки.
Она, конечно, не ангел — так и во ржи растут колокольчики,
зато с ней быстро проходят приступы душной скуки.

Но всё же, пока она только ходит вокруг да около,
уже подобрав ключи, но вволю не наигравшись,
подумай, ощущая всем сердцем скольжение огона* —
от таких никогда не уходят.

... Даже расставшись...


______________________________________________________________
* Огон, мор. обнос снасти вокруг чего петлей, удавкой; петля.
В польском языке - "хвост"



Уже Другая

Гора в окружении гор, над горой орлы. Дорога на склоне дает понемногу крен. Я знаю, что камни уже начинают плыть. Я старше, чем корни дерева на горе. В ущелье дома рассыпаны, как зерно – как будто однажды, не удержав в горсти, их уронили на складки земли сырой, и после дождя позволили прорасти. Вы каждую осень, оставив в домах детей, слепых стариков, юродивых и больных, идете за мной, идете на гору к тем, кто лечит вам раны, поет и толкует сны. Гора в окружении гор, над горой орлы. Дороге на склоне остался последний дождь. Я знаю, что камни уже начинают плыть, я вижу на глине слепки чужих подошв. Зима приближается – временем для всего, монах Шаолиня спускается с Шао-ши … И падает снег, и снег переходит в звон, и этот звон идет из моей души. Я был у подножия, слушая вашу боль, хранил тишину, не пробуя выбирать. Зима приближается, я расстаюсь с собой, чтоб обрести себя высоко в горах. Пора успокоить мысли, простить, понять, пора, указав на сердце, его постичь. Идущим со мной – терпения и огня, идущим за мной – решимости не идти.

Гора в окружении гор, у нее взаймы другие вершины берут по утрам туман.
Я месяц, родившийся первенцем у зимы. Я старше, чем разрешившаяся зима.


Кот Басё

Она подбирает птенцов, потерявших инстинкт гнезда,
и кормит бродячих кошек паштетным фаршем.

В глазах её спящих — настывшая немота.
В ней тёмные тысячи лет, и немногим младше она,
чем пустыня, простёртая на восток.
В узлах синих вен заблудились чужие тайны,
поэтому век её тяготно колченог,
как брошенный пёс, доживающий при вокзале.

Я очень боюсь под ладонью её уснуть —
там эхо потерянных бродит в холмах Венеры,
но в складках ладонных, текучих, как злая ртуть,
дозрели слова для открытия новой эры.

И я прихожу к ней, целую её висок,
в котором давно не пульсирует жажда жизни.
Щебечут подранки, мурлыкает кот у ног,
и тянется вечность — тягучей, чем след от слизня,
чем тысячи длинных её, занесённых лет,
чем пропасть песка, пересыпанного в ладонях.

И вновь она гладит меня и ведёт на свет —
наверно, боится, что время вот-вот догонит.


Уже Другая

Мне не хватает солнца и тебя —
тебя, пожалуй, не хватает больше.

Недели торопливые грубят
и в низком небе облачность полощут.
А ветер, оборвав последний лист,
вновь сетует на холодность аллеи.
Ноябрь, престарелый нигилист,
от серого бесснежия болеет.

И я иду, судьбе наискосок,
на волосок от сбывчивого завтра,
сама себе и раб, и лжепророк,
а также неприемлемая правда.

Зазимье начинается с дождей —
в стране чудес причудливы сезоны,
и мокнут гнёзда сотовых сетей
в день абонентов, выпавших из зоны.

Дню не хватает солнца.
Мне — тебя.

В декабрь плывёт продрогшая планета,
и в тучах нависающих скорбят
снега, не выпадающие светом.


Уже Другая

Трудно, очень трудно убедить бывшую любовницу, ставшую твоей женой, что женатые мужики никогда не изменяют своим женам …))