я с тобой

Ничего не бойся, отдай мне страх,
я его в себе растоплю, как снег,
что не выпал пока ни в одной из стран,
где у нас друг друга сегодня нет.
Я с тобой, мой мальчик, чтобы там
ни случилось – мы справимся, на двоих
нам отмеряно больше, чем суета
городов, построенных на крови.


Кот Басё

Вот справа море, в море растет трава,
в окно машины тянутся камыши,
и ночь уже вступает в свои права,
и я решу, что ты еще не решил.
Теперь не важно, ангел ты или черт,
и кто кого однажды сведет с ума.
Когда тебе становится горячо,
то на стекло ложится густой туман.
Вот так, в тумане, двигаться и дышать,
твое дыханье чувствуя изнутри,
пока луной, родившийся в камышах,
на небо поднимаются январи.

Вот слева море в зарослях диких трав,
на сотни миль поблизости ни души.
Уже не важно, кто из нас был не прав,
ведь я решила все, что ты не решил.



Кот Басё

никто никому ни за что никогда
не должен не близок не видим не слышим
оглянешься вслед а и нету следа
наверное вышел

и чижиком-пыжиком ёжишься вновь
в ладони господней и не до полётов
тут тёмное время упало в ятовь
солнцеворота

жизнью зимы преисполнен окрест
маленький мир моего демиурга
город уселся на стылый насест
тесных проулков

бог сводит пальцы и прячет в карман
всё что трепещет от зимней остуды
в прелом уюте лежалых семян
кем-то да буду

никто никому ничего до весны
а после посмотрим и вместе проснёмся
в городе богом любимой страны
под пальцами солнца



Уже Другая

- Ты когда-нибудь просеивал песок?
Пол кивнул утвердительно.
- А мы, Гессерит, просеиваем людей, чтобы найти человека.
(с) "Дюна"

Если ты не выдержишь этот бой,
не помогут ни травы, ни ворожба.
В этот час с тобой происходит Боль.
Твоей шеи касается Гом Джаббар.
Так любовь всегда обрекает быть,
Память предков оставив в своих мирах,
Этим страхом на острие иглы
И литанией, что убивает страх.


Кот Басё

Здесь у меня есть всё, чтобы продолжать существование, не лишённое комфорта. Дом, дающий уют, пусть и не насыщенный теплом маленьких предметов, аккумулировавших любовь на протяжении нескольких поколений (а ведь именно эти дивные чепушинки, чарующие своей непрактичностью, делают дом живым), удобная тёплая одежда, укрывающая от непогоды во время моих, по большому счёту, вовсе не обязательных прогулок, и, уже успевшая полюбиться, фарфоровая кофейная чашка с цветочной росписью, прозрачная на просвет. Дом поддерживает запасы кофе, сахара и специй, дрова для камина сами собой обнаруживаются на заднем дворе по мере надобности, и подобный уклад устраивает меня как нельзя более. У меня даже есть вариант альтернативной жизни — Лес. Если не брать в расчёт предстоящую вечность, обосновалась я весьма недурственно, чего уж там. Но предсказуемость нынешнего существования начинает угнетать: даже переход не изменил во мне главного — стремления к поиску новых впечатлений. Хотя... в том ограниченном поле образов, где я нахожусь сейчас, нашёлся-таки единственный объект, способный изменяться.

Я не знаю, какой была бы моя жизнь здесь, если бы не книга. Именно так — книга. Одна-единственная, но стоящая сотни библиотек. В той жизни я открыла для себя магию печатного листа в шесть с половиной лет, и с тех пор не было ни одной значимой причины, которая могла бы заставить меня не читать более суток. В детстве это было похоже на запои — новая книга вызывала во мне трепет вожделения, сравнимый с жаждой алкоголика. Стоило мне открыть первую страницу, ощутить этот ни с чем не сравнимый запах книжки, которую никто до тебя не читал — и близкие теряли меня на длительное время. Папа в шутку звал меня «неорлеанская дева, грезящая наяву», поскольку я постоянно витала мыслями в книжных эмпиреях. Буквоежка, книжный червь… синий чулок в потенциале. Сама удивляюсь, как я смогла состояться, стать полноценной женщиной, имея такую пагубную страсть, как запойное чтение, усугублённое врождённой мечтательностью. Но, тем не менее, смогла и состоялась — иначе в моей жизни не было бы тебя.

Ладно. Слушай про книгу.

Я обнаружила её, когда осваивала дом. Нашла на чердаке — там было сухо и темно, но слегка запущенно. Это, пожалуй, единственное место, где обнаружилось маленькое несовершенство дома в виде колоний пылевых клещей. Я бродила там среди пустых коробок, освещала себе дорогу свечкой и чихала с нескрываемым удовольствием — так соскучилась по банальным телесным реакциям. Впрочем, есть ли здесь у меня тело в обычном понимании? Затрудняюсь ответить — в доме нет зеркал, река не возвращает ничьих отражений, но то, что я вижу, по-прежнему выглядит мной. Руки, волосы, ноги… Моё привычное тело, удобное и уютно разношенное. Но оно не испытывает потребности в еде и вполне способно обходиться без сна…

Прости, я сегодня невыносимо рассеянна, постоянно отвлекаюсь. Книга.
Книга нашлась сама — вывалилась буквально мне под ноги из очередной коробки, стоявшей слегка косо. Я наклонилась за ней и при первом же прикосновении ощутила живое тепло. Отзывчивое. Переплёт цвета слоновой кости был приятен на ощупь — кожа тонкой выделки, кажется, такая называется сафьян (вкусное слово, верно?). Несмотря на внушающие уважение размеры, она показалась мне совсем лёгкой — правда, вскоре я убедилась, что книга тяжелеет, но об этом чуть позже. Ещё одна заметная странность удивила меня — на обложке не было ни названия, ни имени автора, но книга производила впечатление абсолютно самодостаточной вещи.

Я не спешила открывать её там, на чердаке. Ты же понимаешь, насколько я изголодалась по слову. Мне хотелось воздать этому моменту необходимые почести, насладиться им в полной мере. Думаю, для полноты впечатлений было бы нелишне налить уравновешенное гранатовое вино в длиннотелый хрустальный «тюльпан», неспешно поднести его к губам, ощутить неповторимый винный запах, постоянно меняющий оттенки и принять первый глоток торжественно, как причастие. Но у меня не было ни вина, ни бокалов. Зато были свечи и камин, поэтому в тот вечер моя гостиная была насыщена живым прирученным светом.

Можешь ли ты вообразить мой почти священный трепет при открытии переплёта — и последующую бездну разочарования? Там не было ничего! То есть, вообще ничего — все листы были безобразно чисты. Я лихорадочно перелистывала её, смотрела страницы на свет свечи в надежде, что от этого проступят знаки чьей-то тайнописи, в исступлении трясла книгу, точно пыталась вытряхнуть из неё не только буквы, но и душу. Тщетно. Пустые лощёные страницы смеялись мне в лицо. В сердцах я швырнула книгу на пол, она упала на ковер возле камина и раскрылась примерно на середине.
Я не поверила своим глазам — на листе отчётливо проступили буквы. Начертанная, иначе и не скажешь, угловатыми колкими значками надпись гласила:

«Юпитер, ты сердишься — значит, ты не прав»
И чуть ниже явно издевательская Читать далее...

Он говорит о том, как проходит день,
не замечая, что это проходит сам он.
Женщины, не рожающие детей,
сходят с ума, превращаясь в голодных самок,
тени врагов стоят в глубине пещер,
острое слово костью пронзает горло.
Нет ничего важнее простых вещей,
нет ничего желаннее сна и корма.
Старое небо с рассветом начнет седеть,
мертвые земли жестоки и нелюдимы.
Он говорит о том, как наступит день,
не понимая, что время необратимо.


Кот Басё

Меня спросили, скучаю ли я по тебе! Я не ответила, а просто закрыла глаза, улыбнулась и отошла… а потом прошептала…"безумно» …

Мы когда-нибудь встретим Новый Год вдвоем… В шерстяных носках и с кружками горячего шоколада… А потом уснем, тесно прижавшись друг к другу… Чтобы прожить так всю оставшуюся жизнь.

Он летал к ней Финистом, ясным соколом,
бился в окна яростно, после — оземь.
А она дышала тихо, садилась около,
думала "... поиграет - бросит..."

Он ей клялся силами всех стихий,
что настроен более чем серьёзно,
но в нутре его кольцами вился змий,
просыпая блёстки.

Улыбалась блекло, сжимая ворот,
но глаза темнели, горело тело,
а его ладоней прозрачный холод
обжигал смятеньем.

Он дарил ей кольца и звал невестой,
но с рассветом таял, и в доме тихом
кисло молоко, не всходило тесто,
и вздыхало лихо
сидя в тьме запечной, в пыли уютной,
о судьбе потерянной, девке смятой.
А она бледнела и сохла, будто
пил её проклятый.

Он летал к ней Финистом, только коршун
победил в нём тягу к святому свету.
Да, он плакал после, но много горше
пёс оплакал душу, уйдя по следу.



Уже Другая

Сегодня меня разбудил прибой. Одна за другой, в только им известном ритме, волны неспешно накатывались на галечный берег, пересыпая каменистую мелочь в ласковых ладонях, полотно прозрачной воды шло мелкой солнечной искрой, и августовское утро обещало так много…

Я долго лежала в полумраке гостиной, свернувшись калачиком — камин окончательно угас ближе к утру, в доме было сыро и неуютно. Море ещё звучало где-то на окраине сознания, но по мере возвращения в млечный мир отдалялось всё дальше. Очарование сна рассеивалось, лето потускнело и пошло пятнами патины. Я вздохнула и решительно отбросила плед — как бы там ни было, но лечебный эффект старой доброй арабики ещё никто не отменял.

Меня долгое время интересовал вопрос протяжённости моих привычек в нереальный мир. Я продолжала мёрзнуть (ты ещё не забыл, насколько я недружна с холодами?), мне по-прежнему нравился кофе, хотя при этом не возникало ни малейшей тяги к еде, и сон, как и прежде, оставался одним из излюбленных удовольствий. Так как задавать вопросы было некому, я для себя объяснила это просто: здесь сохранились те привычки и потребности, которые прежде дарили радость. Хотя какая радость в том, что я постоянно зябну, спросишь ты? Ну как же — холодные лапки было так здорово прятать у тебя подмышками, невзирая на протестные вопли донора тепла. И что может быть лучше, чем вернувшись с прогулки задубевшей всклянь, нырнуть под пушистый плед, прихватив громадную чашку чая?

Итак, я вздохнула и решительно отбросила плед. Прошлёпала босыми ногами на кухню, насыпала в турку две чайные с горкой ложки кофе, добавила маленькую щепоть соли, полторы ложки сахара, чуточку какао, кардамон на кончике ножа и немножко чёрного перца. Помню, в первый раз ты пробовал кофе по моему рецепту с плохо скрываемой опаской, но был приятно удивлён результатом. Здесь у меня мало удовольствий, кроме того, их абсолютно не с кем разделить, поэтому всё большее значение приобретают ритуалы. Именно здесь я полюбила пить кофе, сидя у кухонного окна на маленьком плюшевом диванчике цвета старого бордо. Собственно, наблюдать в окне совершенно нечего — там всегда и только туман, но, тем не менее, так намного уютнее, правда?

Я давно хотела рассказать тебе о реке. По большому счёту, у меня здесь мало что происходит, не говоря уже о том, что персонажей, способных внести поправки в сценарий, и вовсе нет, поэтому я отточила своё умение наблюдать на том, что имею.

Так вот, река… Вероятно, этот подспудный страх, который я к ней испытываю, объясняется просто: река и Харон являются неотъемлемыми частями целого. А с Хароном, несмотря на его немое пособничество, мне до сих пор не понятно практически ничего. Всё неизвестное пугает — как оказалось, даже здесь. Вероятно, так… Но есть ещё что-то. Подозреваю, что река частично разумна — хотя бы потому, что за протёкшую по её руслу бездну времени она приняла обрывки мыслей и чувств невообразимо огромного количества людей. Но одушевлена ли она? Не знаю. Мне холодно от неё, и дело тут вовсе не в сырости. В ней есть необъяснимая опасность.

Я часто гуляю у реки, поскольку дорога в Лес долгое время идёт вдоль берега, лишь на подходе ответвляясь резко влево. Первое время я часто спускалась к самой воде и смотрела на неспешное течение тяжёлых тёмных вод. Река течёт с севера на юг. Наверное, так нельзя, да? Я не очень сильна в географии. Но даже если в том мире рекам допустимо течь с севера на юг, вряд ли тут это кому-то интересно. Впрочем, не суть. Есть куда более любопытные факты. Несколько раз в течение одного дня, окуная ладонь в воду, я наблюдала, как последняя тянется за моими пальцами на манер паутинки, поднимаясь на достаточно большую высоту, после чего резко и совершенно беззвучно обрывается вниз. Но буквально на следующий день получилось иначе: стряхиваемые капли повисали в воздухе круглыми серебристыми шариками, напоминающими ртуть, через пару секунд становясь абсолютно прозрачными. Пару раз я видела стайки этих шариков, летящие за лодкой Харона — полагаю, они срывались с лопастей вёсел.

Наверное, ты смог бы многое мне объяснить — но ты не рядом, и я теряюсь в догадках. Всё, что у меня согревает здесь — это письма да ещё книга. О, книга стоит отдельного письма, настолько она хороша! Разумеется, я расскажу тебе о ней как-нибудь на днях.

Надеюсь, у тебя сейчас лето, и под куполом южных звёзд дремлет шёлковое море…


25/11/11

Уже Другая

Было бы глупо тешить себя иллюзией, что я жива — в традиционном для прежнего бытия значении этого слова. Раз уж я здесь, всего вероятнее, что тело моё претерпело определённые изменения и пришло в негодность. Признаться, не помню подробностей этого, безусловно, важного события — в мире тумана тебя полнит только то, что действительно было значимым. То, что удалось сохранить в себе после встречи с Хароном. Я рада, что не ошиблась… Всю жизнь там я по-настоящему дорожила только впечатлениями и эмоциями — тем, что неизбежно возникает из процесса познания мира и других людей. Во мне очень много солнца из детства моих детей и собственных детских воспоминаний. И ещё я хорошо помню солярные апельсинные лучики, пересылаемые тобой в дни низкого ноябрьского неба — каждый в тоненькой стеклянной трубочке, чтоб не выветривались, и когда открываешь пробочку, звук такой тихий, колокольчиковый… Я надеюсь продержаться на этом хотя бы четверть вечности. Ты улыбаешься? Да, это забавно звучит — четверть вечности, но я начинаю тосковать по честно спешащим секундам. Когда время измеряется, с ним как-то проще договориться, правда?

Харон…

Я осознала себя стоящей на берегу. Было тускло и сыро, как в давно обещанный долгожданный четверг. Туман сочился промозглой моросью, и, по уму, в такую погоду всего разумнее было бы валяться под толстым пледом в компании с проверенной многочисленными перечитками книгой. Но выбора у меня, похоже, не было, поэтому я продолжила тосковать на прежнем месте, не рискуя спускаться по раскисшему глинистому берегу ближе к реке. Старательно оглядевшись по сторонам, я пришла к выводу, что зацепиться взгляду здесь категорически не за что — пейзаж мог подавлять разве что своей скудостью: седая неспешная река, грязно-серая глина под ногами и хаотично растущие вдоль берега чахлые ивы с запутавшимися в их ветвях клочьями тумана.

Возможно, именно из-за этого унижающего взгляд окоёма я так обрадовалась, когда ватную тишину разорвал периодически повторяющийся скрип. Звук приближался, я внутренне подобралась. Из молочного киселя медленно вынырнул нос лодки, а через секунду она показалась целиком. Человек в тёмном плаще с капюшоном, наброшенным на голову и полностью скрывающим лицо, подплыл к самому берегу, опустил вёсла и протянул ко мне левую руку с раскрытой ладонью. Повинуясь его жесту, я сошла вниз навстречу неизбежному.
У меня не оказалось не только пресловутых двух оболов, но даже карманов, из которых их можно было бы извлечь, поэтому я решила сохранить хорошую мину при плохой игре и вложила в его ладонь свои пальцы. Вопреки ожиданиям, ладонь была тёплой и сухой, а узловатые натруженные пальцы — сильными. Он на мгновение замер, но после крепко сжал руку, плотнее захватывая мою ладонь. Я по-прежнему не видела лица, голова его оставалась полуопущенной. Мне не оставалось ничего другого, кроме как легко шагнуть в лодку и сесть напротив него. Путешествие началось.

Мы плыли поперёк реки в густом тумане. Вёсла поскрипывали в уключинах, тяжёлая тёмная вода неохотно открывалась навстречу набрякшему дереву лопастей. Я не пыталась заговорить, безусловно признавая за ним право первого слова.

И оно прозвучало, и было оно: «Харон…»

Если бы камень мог говорить, это сыпучее «Хха-а-а…» было бы его по праву, а раскатистое «…р-р…», полагаю, выпало из лексикона бурлящей от негодования закипающей воды. «…ооон» прозвучало порывисто, как выдох ветра в неплотно закрытую форточку. После снова снизошла тишина.

Называть своё имя было бы глупо — я попросту не знала, продолжают ли здесь действовать привычные для того мира значения. Поэтому молчала, не рискуя задать вопрос, который меня действительно волновал. Впрочем, после минутного размышления я решила, что конечную цель путешествия вскоре увижу и так.

Внезапно лодка остановилась, миновав большую часть пути. Харон поднял руку, намереваясь откинуть капюшон. Я зажмурилась, боясь увидеть то, что страшно даже вообразить.
— Плати… — голос, казалось, звучал со всех сторон.

Я осмелилась посмотреть на него. Глаза его, того редчайшего кобальтового оттенка, каким бывает июльское небо перед самой грозой, смотрели взыскательно. Черты лица не поддавались определению, они словно не имели формы и текли, постоянно изменяясь. Мой вопрос ухнул в тишину стремительно, как кирпич с балкона высотки на крышу новой иномарки ненавистного соседа:
— Чем? Чем платить?
После недолгой паузы он пророкотал:
— Самым дорогим, что у тебя осталось… Воспоминаниями.

Я честно заплатила за проезд. Сейчас уже не помню, что именно он выбрал в качестве оплаты — осталось только щемящее чувство ничем невосполнимой утраты. Что ни говори, а отдавать часть себя всегда нелегко… Особенно лучшую часть себя.

Вероятно, мои воспоминания пришлись ему по вкусу, поскольку, когда лодка причалила к берегу, Харон достал из кармана поношенного плаща мятый, некогда белый конверт.
— Вот… возьми. Считай, что сдача… — и неожиданно легко усмехнулся. Эти Читать далее...

Я не сразу поняла, что в мире есть Лес. Именно так, с заглавной. Вслушайся только — Ле-е-ес... Согласись, что Лес категорически не звучит с маленькой. Его открытие, как и многие значимые открытия в моей жизни, произошло ненароком. Надо же, какое удивительное слово — не-на-роком… то есть, не на року написанное? Или же именно благодаря ему, предначертанному заранее? Ах, как я жалею сейчас, что так мало говорила с тобой об этом. Именно здесь, имея в запасе вечность безвременья, я могла бы перебирать слова наших неспешных разговоров, словно бусины чёток, до блеска отполированные несчётными прикосновениями. Сознаюсь, я сейчас часто веду с тобой пространные диалоги, представляя, что ты рядом, просто идёшь чуть поодаль, и тебя не видно из-за тумана.

В одну из особо затяжных прогулок Лес прорезался из молочного морока — неожиданно, как первый зубик моего сына. Сначала полотно тумана истончилось, как многажды стираный ситец, потом пошло клоками, и Лес открылся тёмной грядой на горизонте, разом ограничив мои представления о здешнем мире. До сих пор я была склонна считать, что тут есть только туман, дом, седая от бессчётно протёкшего через неё времени река, да ещё тишина, изредка прерываемая скрипом лодочных уключин и шлепками вёсел по воде. И если дом и река имеют границы в силу частично сохранившейся физической природы, то туман воцаряется безбрежно, как вера в могущество идолов в душе новоиспечённого неофита.

Что я почувствовала, увидев Лес? Признаться, не помню — редко фиксирую свои эмоции в такие моменты. Кроме того, в этом мире наши привычные представления слишком размыты. Наедине с вечностью многие действия теряют смысл. Первое время здесь (по привычке продолжаю употреблять этот термин, хотя какое может быть время там, где бессмысленно что-либо отмерять?) я ещё плакала — самозабвенно, как это бывало в детстве, когда поняла, что мама не хочет слышать меня. Тогда я привыкала к своей одинокости в мире, переполненном людьми. Как бы там ни было, этот же способ помог мне принять (не)реальность, в которой людей не было вовсе. Вот только Харон… Впрочем, позже… Обещаю, я напишу о нём в отдельном письме. Скоро.

Прости, опять отвлеклась.
В общем, я вошла в Лес, и он вошёл в мои дни, и стал неотделим от моего другобережного бытия. Достаточно скоро я научилась слышать его оттенки и полутона, и едва уловимый шёпот населяющих его теней, но тогда, в первые минуты знакомства, я была оглушена забытыми запахами. После стерильности тумана и дома, который не пах ничем, кроме меня, тонкий аромат прелой листвы и застывших в послежизни последних осенних грибов, ошеломлял до слёз. Я улыбалась, слёзы наворачивались на глаза, и Лес двоился и плыл. И это было так же прекрасно, как в прежней жизни первая встреча с морем.
Я долго ходила в тот день, правда, не углубляясь далеко в Лес, хотя ощущала его зов — жил ещё тогда во мне детский страх потеряться. Много позже я осмелела настолько, что осталась в нём ночевать — по возвращении дом долго не мог простить измены и сердито скрипел половицами веранды, но я настолько насытилась свободой, что не обращала ни малейшего внимания на его укоры. Именно Лес дал мне уверенность. У меня появился выбор, понимаешь? Конечно же, ты — понимаешь…

В первый раз я возвращалась из Леса одурманенная, пропитанная его запахами и шорохами. Впервые тогда я пожалела, что у меня нет собаки: она бы разделила со мной прелесть этой прогулки. Помнишь, мы мечтали, что когда-нибудь у нас будет жить громадная белая собака с длинными дредами вместо шерсти? Комондор. С виду совершенно игрушечная, несмотря на более чем внушительные размеры. Она была бы мне сейчас очень кстати... Но здесь не может быть ни собак, ни кошек — у них свои реки, текущие параллельно нашим.
В тот день я набрала полные карманы грибов и затолкала внутрь куртки кучу бурых, остро пахнущих прелью листьев, а также мохнатые нити мха с заплутавшими в них шоколадными мурашами. Мне очень хотелось, чтобы в доме появился запах другой жизни. К сожалению, очень скоро я поняла, что дом и Лес несовместимы, и все мои трофеи пришли в негодность, как только я переступила порог. Это меня, конечно, огорчило — но и позабавило: антагонизм предполагает развитие.

Я уснула в тот вечер быстро — прямо на ковре у камина, завернувшись в плед. Впервые без сожалений и беспокойных снов-воспоминаний…


24/11/11

Уже Другая

Веришь, тут хорошо, несмотря на безвременье.
Конечно, здесь много серого, но это не гнетёт, поскольку знаешь, что серый — всего лишь переход от чёрного к белому. И когда бредёшь сквозь сумеречный туман, который с утра особенно прилипчив к ногам, нисколько не огорчаешься монохромностью пространства (справедливости ради следует заметить, что время от времени мне встречались тут рыжие и бордовые ладошки кленовых листьев — они дрейфовали по лужам и казались практически безмятежными... не знаю, каким ветром их принесло — здесь поблизости нет клёнов) Я радовалась им совершенно по-детски — ты же помнишь, как я люблю зацелованные солнцем осенние листья. Но, в целом, я быстро приняла млечную завершённость нового мира. Конечно, она слишком близка к вечному покою. Но этот мир и не притворяется ничем иным. Так было до меня и так будет, когда я уйду. Здесь излишни мысли о том, кем ты могла быть и кем стала, и можно напрочь забыть о давящем знаке инакости, который раньше или позже неизбежно выталкивает тебя со всех привычных орбит. Много думаю об этом в последнее время. О двойственности своей извечной, об обманчивой внешней улыбчивости и глубокой внутренней закрытости. Зачем? Пряталась? ... или берегла чужой покой? Не знаю... Пока не знаю. Впрочем, кому я рассказываю — ты один из немногих, кто не побоялся узнать меня без масок.

... Однако, даже в безвременье дорога неизбежно приводит к цели.

Итак, дом.
Два его этажа вмещают четыре комфортные спальни (я не сплю ни в одной из них, они так и скучают закрытыми), уютную кухню, которая нисколько не тесна мне, несмотря на небольшой её метраж и некоторую угловатость, и гостиную, в которой , собственно, и пропадаю всё время, если не гуляю вдоль реки. Вечерами я разжигаю камин, устраиваюсь с подушками на толстоворсовом, местами вытёртом ковре (отчего-то мне хочется называть его абиссинским, есть такие кошки, но бывают ли такие ковры, ты не в курсе?) и с ленцой перелистываю книгу. У млечного мира есть изумительная особенность — в него попадёт только тот, кого я действительно хочу видеть. Поскольку сейчас я пока не готова видеть в нём даже тебя, мир пуст (не считая Харона, но об этом как-нибудь в другой раз). Дом никогда не запирается — он ненавидит замки, как символ ограничения свободы вещи. У него сложный характер, как у любого старика, но отменное здоровье, и я уверена, что он проживёт ещё очень долго. Надеюсь, всю мою вечность. Я не знаю, кто жил в нём до меня — дом надёжно хранит тайны и ничем не выдаёт предыдущих постояльцев. Я не нашла ни разношенных тапочек в прихожей, скучающих по уставшим за день ступням, ни выглядывающего из-под кресла хвостика утерянного когда-то пояска от текучего шёлкового халатика. Нет даже добрых старых, испытанных временем и кипятком чашек, внутри которых живёт извечная тоска по хорошо заваренному чаю. Все вещи для моей жизни рождены совсем недавно и знают только мои прикосновения. Дом чист, ненавязчиво пахнет чем-то свежим и салатовым. Но я умею наблюдать: едва уловимый след сложного составного запаха специй на кухне, ещё не вынесенный наружу прохладными пальцами сквозняков, тщательно заполированный ожог от кофейной чашки на столе, книга с заломом уголка вместо закладки (каюсь, я тоже делаю так) — всё это даёт мне надежду на то, что туманный мир не финален. Нет-нет, я не жалуюсь, здесь мне более чем комфортно. Но ты ведь знаешь — я не могу не желать нового.

После обеда я подолгу сижу на веранде, наблюдая облака. Не могу сказать, что они отличаются разнообразием форм и цвета. Здешнее небо достаточно традиционно для вечного предзимья — низкие кучевые облака, и ни малейшего намёка на просвет. Но меня нисколько не угнетает отсутствие солнца. Я научилась принимать покой без тяготы — наверное, потому что перестала спешить. В лучшие времена веранду увивал декоративный виноград — если помнишь, листья его полыхают в начале октября изумительным багровым пламенем. Я пока что не забыла, насколько это роскошно... Также здесь живёт старая качалка. С возрастом она стала мнительной и подолгу замыкается в себе, сухо проскрипывая по ночам свои обиды. Ещё она видит человека насквозь — такова её сквозная природа, и, думаю, кого попало качать не станет. На её ротанговых узловатых коленях дремлет потёртый плед с кисточками — подозреваю, что когда-то, во времена июля, он был изумрудным и громким, но нынче тих, как всё пожилые вещи, живущие неприкаянно.

С началом густых чернильных сумерек я ухожу в дом. Там горят свечи, саламандры в камине шепчутся, перебрасываясь искрами, и мой покой приобретает привкус глинтвейна. Я подолгу лежу без сна, глядя на дремотное пламя. Читаю, но больше думаю и вспоминаю — до тех пор, пока мир не начинает расплываться опаловыми разводами. В эти краткие моменты я осознаю, как мне не хватает лета, отмытых до блеска звёзд и тебя. Истина наиболее выпукла в момент засыпания, когда ты принадлежишь только себе, правда?


23/11/11

Уже Другая

под маской кроется печаль
и боль разлуки...
душа накинула вуаль,
и прячет руки...
и в левом очень больно жмёт
из рёбер клетка...
"орёл" и "решка", ну, вперёд,
бросай монетку...
пустое... выпало опять
ребром на кон...
любить, надеяться и ждать...
Она и Он.



Музыка Души

А у моей сосны совсем нет запаха...
В "дождях", в шарах, такая, как у всех...
А что реснички слиплись? Снова плакала?
Не плачь, через неделю будет снег...

А у меня... билеты новогодние...
/конец вагона... нижняя... плацкарт.../
И мне недели много... мне сегодня бы
в стучащий зимний поезд... и на старт...

А у меня... с зимой морщин прибавилось,
И в личной, как обычно... Новый год...
- Ты похудела? - слышу.
- Нет, поправилась...
- Ты что, грустишь?
- Совсем наоборот.

А у меня, как раньше... возражения
не принимает летняя душа.
- Ты моего дождёшься возвращения?
Молчи... или соври, что я нужна...




Музыка Души

Молчание друзей уже не тяготит,
а мелкие вражки пресны и не забавят.
Вновь шелестит декабрь дождём чужих обид,
гранатово искрит в бокале саперави.

И вроде не война, но мир давно ничей,
а где-то далеко, за тридесятым краем,
спят на лужайке лев, исполненный очей
и окрылённый вол, и птица золотая
поёт негромко то, что слышать не дано,
но всё услышит тот, кто не боится правды,
и через толщу лет жужжит веретено
одной из трёх богинь, не ведающих завтра.

Там ночи коротки, как жизнь далёких звёзд,
там дни длинней, чем сон отверженного Бога,
и птицы ждут птенцов в ладонях тёплых гнёзд,
и по шелкам небес бегут единороги.

Мне не пройти туда — на радуге чудес
не обозначен путь для созданных из глины,
но снится иногда живой тенистый лес,
идущий в тихий мир по тропкам муравьиным.

... Молчание друзей — ещё один урок,
а шпильки от врагов, всего вернее, стимул —
ведь каждый, кто живой, извечно одинок,
но всякий, кто в себе, уже приемлет схиму.




Уже Другая

Хочется ехать. Никуда, просто ехать. Слушать музыку и смотреть на проплывающие мимо деревья, дома и облака. Днем и ночью... Ехать, ехать и ехать... Просто ехать, чтобы никто не трогал. Никто.

Сонливы по утрам дома, жильцов сплавляя в несвободу, и календарная зима ничуть не пахнет Новым Годом. Рассвет за тучами горчит, переливаясь перламутром, но солнце в промежутке смутном бесправно, вычерпав лимит.
В неверном свете фонарей, марающих ладонь асфальта, уже не верится, ей-ей, что где-то есть иное: Мальта, день, терпкий, как глоток вина, вина, казнённая заочно, и слов чуть слышных глубина, закатный солнечный гранат, в твою ладонь упавший...
Впрочем, всё будет так, как захочу — но прежде разучусь бояться (мой страх кривляется паяцем и гулко шепчет: "... не пущу").
Но я иду, и пусть рассвет пока неясен за туманом, жизнь пишется под трафарет, и в межсезонии обманном нет ни подсказок, ни примет, и ночь дрожит под фонарями — всё это так — но между нами по-летнему не меркнет свет. Пусть время дремлет в полусне — зима, скупая на снега, закончится быстрей, чем вечность, которая, не к нам строга, ждёт у иного очага, являя такт и человечность.
И будет свет. Иди ко мне.



Уже Другая

Я-тёмная полночь,уснувшая рядом с тобою..
Не трогай меня..Всё исчезнет само..по утру..
Меня по лицу расплескаешь холодной водою..
с сомненьем подумаешь-"Было?а может,я сплю?.."

Я-тихое утро,со вкусом зелёного чая,
Ты пей меня с жаждой..Прошу,лишь оставь немного,
И так же как прежде,вздохну тяжело,скучая..
Но ты не услышишь..Нельзя..Запретили строго.

Я плачу дождём..Но тебя не заденут слёзы..
Больнее всего умирать на твоих ресницах..
Лишь ветру доверить могу,нашепчу я- грёзы..
А может к тебе прилечу..перелётной птицей..

Я таю в тебе..бесконечность-иллюзия тайны..
И падаю вверх..Разве можно упасть иначе-
Ведь крылья дарил,и смеясь,шептал-"на удачу",
И облаком белым рисую-портрет твой..случайно..

Я вижу тебя,мой любимый..Я здесь,я рядом..
И ты не грусти,проклиная болезненно небо..
Оно безучастно к мольбам..равнодушно-слЕпо..
А я охраняю тебя самым нежным взглядом..

Пускай умерла..Но забыть не проси-не в силах..
Я-нежно коснусь твоих рук,и пускай не заметишь..
Очистит огонь мои крылья все в рваных дырах..
И ты непременно меня ещё снова встретишь..



Пусть Буду

... и каждый маршрут по-своему одинаков, и каждый игрок становится подлецом.
Кот Басё



Какое право будет дано словам, когда декабрь безвременно раскурочен [лишён курка], и нет пустоты короче, чем та, которая хочет тебя сломать? Чем та, которая носит твоё лицо, пока столица носит ошейник МКАДа. Когда в движеньи любой поворот угадан, гораздо злей вращается колесо. А если гордость выстроить в звукоряд, в твоих глазах случается крайний север. Тревожный снег спускается с донесеньем, стучится в двери, требует отворять. Приходят строки, дабы тебя лечить, засыпав ночь, карманы и лобовое, напомнив как мучительно слабоволен один из самых главных твоих мужчин. Обратный путь затянут и узловат, пустой конверт укачивает эпоху.
Теперь, когда тебе наконец-то похуй, какое право будет дано словам?



Sterva