Это цитата сообщения Yas_Nataly Оригинальное сообщение

Календарь вдохновения на январь

Календарь Вдохновляющих Девизов от Татьяны Лариной.
Такой вот чудесный подарок прислала мне вчера Таня!
Делюсь непременно со всеми замечательными светлыми творческими людьми!

Календарь вы можете распечатывать на цветном принтере, вешать на стенку и каждый день вдохновляться очередным позитивным слоганом. В каждом дне предусмотрено свободное место – чтобы там вы могли записать что-то хорошее, что случилось с вами именно сегодня. (Я себе уже распечатала))))

[699x524]

>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>

Вот и накрыт январь, ждет, остывает елками…
Помнишь его на вкус? Вот бы такой же, да?
Та белизна ключиц, и мандарины дольками…
Всё из прошедших снов, так же как и всегда…

Я обрела покой, церковь по воскресениям,
И никакой любви, кроме Его любви.
Изредка хрустнет снег позднего всепрощения,
Словно прожгло опять, помнишь, как мы могли?

Может за это нам скатерть страниц не маранных,
Самый больной упрек - память и тишина…
Горько сглотнем январь, словно напиток даренный,
Ты за здоровье пей. Я еще так больна…


Горькая Девочка

Не трогай струны моей души,
Орфей, утративший Эвридику,
непознаваемо негрешим,
певец пристрастности темноликой.

О смерти света негромко пой —
здесь любят звуки подобных песен —
до края полон тоски немой,
а также смысла, который тесен.
Ты правду ищешь в кромешной тьме,
тьмой заболевший неизлечимо.
В неканоничном своём письме
идёшь всё дальше — но снова мимо,
поскольку, видишь ли, мой Орфей,
мрак лишь изнанка — конечно, света.

Мне, упокоенной меж корней,
уже не слышно чужого лета.
Мне, мирно дремлющей в тишине,
уже не нужно любви и страсти.
В покое вечности травенеть
атласу кожи, шелкам запястий,
влекущей неге упругих губ,
магниту взгляда и лире тела,
чтоб до призыва гремящих труб
стать тенью смысла и костью белой.

Назад смотрящий, ты поспешил —
а тьма коварна и многолика.

Не трогай струны моей души,
Орфей потерянной Эвридики...



Уже Другая

Ты приходишь домой, забираешься с ногами в свое уютное кресло… Темно. Мелькает лишь огонек только что зажженной сигареты. Стоит только протянуть руку и вся комната озарится светом. Но ты этого не делаешь… А по щекам текут предатели — слезы. Ну и пусть. завтра их уже не будет. Завтра все будет как всегда. Завтра ты опять станешь заводной куклой. Куклой, у которой все хорошо. Ведь у игрушек не может быть «плохо»… Но это будет завтра… А сегодня ты встанешь из кресла, затушишь сигарету, пойдешь на кухню, достанешь бутылку Чинзано и выпьешь добрую половину. Наедине с собой. потому что никому не позволено видеть твои слезы. Потому что ты — сильная женщина. А сильные женщины не плачут. Они огорчаются.

Мало пишу. Чаще живых целую.
Целый декабрь все наизусть учила…
В локонах до лопаток огонь ликует,
Очередь за воротами – ах, как мило!

Если всерьез - стали сильнее плечи,
Вынесла год, вынесла два и дальше
Вынесу все. Время меня не лечит,
Делает только мужественней и старше.

Кожа берет загар у чужих пристанищ,
Страны и города, пляжи, побережья…
Вряд ли что интересного ты расскажешь,
Если бы даже встретил меня в Манеже…

Я понимаю тайцев, кубинцев, греков,
Здесь не нужны уроки и переводчики…
Просто они такие же че-ло-ве-ки, -
А вот тебя гадаю - да так ли? точно ли?

Ты ж у меня смеешься, как разбивается
Ваза в Гоа в лавчонке на главной улице…
Ты же зовешь, как будто вода срывается
На Ниагарском - бьется, течет, целуется…

Долго живешь. Тускло, как будто не было
Встречи со мной, будто последний с краю...
Больше всего прожито мною в небе, но
Не у ворот, которые перед раем…



Горькая Девочка

На этот раз - не подводить итогов,
Не осуждать земную кутерьму.
Пожалуй, глупо требовать у Бога
Того, что можно сделать самому.


Дорогие мои други! С наступающим вас! Мне почему-то кажется, что этот будет год больших возможностей, и мне очень хочется верить, что каждый из вас сможет осуществить свои самые заветные желания, и поймать удачу, и достичь цели, и найти, встретить, открыть... и еще много-много чудесных глаголов я знаю))

Пусть все получится в новом году!

искренне ваш, Кот


Кот Басё

Снега не будет, не будет снега, и не рассчитывай. Пей и пой. Кони устали уже от бега, путники ночью спешат домой, каждый находит предлоги, чтобы сесть у огня, смаковать вино. Только тебе по ночам - сугробы, белые сани да снежный звон, только тебе не сидится смирно, верно, осколок оставил след – как она время проводит с милым, что происходит в ее земле, кем она станет, когда растает, с кем она встретить тогда весну?.. Знает сочельник чужие тайны, вот и не может никак уснуть, ходики старые шумно дышат, шаркают стрелкой, уже отстав… Там, у нее, даже воздух выше, там у снежинок иной состав, там ослепительный звездный холод, белая вьюга, в ее шелках шепотом, шепотом стынет голос и засыпает уставший Кай…

Город рождественской дышит негой, месяц становится желт и юн.
Снега не будет. Не будет снега.
Что ты, не бойся.
Садись к огню.



Кот Басё

Вы думаете я счастлива? Я научилась хорошо создавать иллюзии...

праздник кружился снегом искристым бисером
ёлка дышала лесом не зная стен
"дождик" шуршал фольгово и независимо
и гарантировал вечную молодость питер пен.

день мандариново полнился рыжим запахом
вечер хрустел блестинками от конфет
счастье с мороза кололось шарфово-драпово
папа вернулся и скоро гости и всюду свет.

шумно и весело после зевотно маятно
руки надёжные холод простынный и поцелуй -
год мой далёкий наивный мой приснопамятный
тихая гавань у моря житейских бурь.

ёлка под хрустким "дождиком" свет узорчатый
время негромких сказок и щедрых фей.
мальчик мой светлый смеющийся колокольчиком
верящий в доброе только подольше верь.




Уже Другая

Возвращение было резким, как пощёчина. И немудрено — тёмные воды забытья, до этого момента мерно качавшие меня в ладонях, разом забурлили водоворотами и потянули на дно в компании с невесть откуда взявшимся громадным сомом. Он уставил на меня долгий снулый взгляд ко всему безразличной рыбины, после чего разинул широченную пасть и заорал благим матом: «Вста-а-а-а-вай, девка!!! Все жданки, поди, друг сердешный поел, тебя дожидаючись!» Я вздрогнула всем телом, замахала руками, отбиваясь от наваждения и, оттолкнувшись от дна, всплыла на поверхность зазеркалья. Физиономия Мельника маячила совсем близко, он тормошил меня за плечо своей здоровенной лапищей и бурчал невнятно: « Эк тебя разобрало-то, а с виду крепкая… Ну, давай ужо, возвращайся, пора тебе в путь, ежели до темноты развилку пройти хочешь…» Я разлепила пересохшие губы и хрипло пробормотала: «Какую ещё… развилку?»

Он разом отпрянул вверх, подобрался и пристально уставился на меня. Вероятно, увиденное его вполне удовлетворило, поскольку после секундной паузы он кашлянул в кулак, улыбнулся и пробухтел: «Какую-какую… самую обыкновенную, на вилку двузубую похожую. Сама увидишь, ежели дальше не проваландаешься. Негоже, когда ночь до выбора накрывает — вовек на дорогу свою не выйдёшь. Да и дурища крылатая, опять же, препоны чинить начнёт, так что поторопись, мой тебе совет.»

Я медленно села, толком ничего не понимая. В голове негромко, фоном, жужжал пчелиный улей, и это звучало почти умиротворяющее, если бы периодически одна из пчёл не начинала истерически метаться и биться в черепную коробку, при этом выводя свою партию на самые высокие ноты. Я энергично помотала головой из стороны в сторону, улей взвыл напоследок на полную громкость и умер в одночасье с достоинством римского патриция. Мельник копошился в дальнем углу комнаты, выискивая что-то, лишь ему ведомое, в чреве огромного потёртого сундука, и деланно не обращал на меня внимания, но я, уже не знаю каким чувством, ловила его напряжённое ожидание. Что ж, я, пожалуй, действительно подзадержалась. Одним движением, перебарывая вязкую слабость, я встала на ноги и осмотрелась по сторонам в поисках своей куртки и рюкзака. Рюкзак обнаружился небрежно брошенным у самого порога, а вот куртки нигде не было.

— Не это потеряла, дева? — Мельник, ухмыляясь уже привычной кривой усмешкой, протянул мне объёмистый свёрток. Я приняла его и, развернув куртку, обнаружила книгу. Надо же, я ни разу не вспомнила о ней, попав на мельницу. Книга была ощутимо тяжёлой и слегка светилась, но я не рискнула открывать её под нескрываемо заинтересованным взглядом Мельника.

— Слыхал я про эту вещицу занятную, но ни разу не видел, чтоб она с кем из дома в путешествие наладилась… Домоседка она, известное дело, а тут, поди вот, налегке да в рюкзаке. Чем ты её приворожила, дева?

— Ничем не ворожила. Просто взяла и пошла. Не знала, что она может не захотеть.

— В том-то и дело, что книга не каждому найти себя позволит, да и не каждый нашедший читать сможет, а уж чтобы из дома уйти… Не простая ты, видать, девка, а ведающая. Только саму себя до сих пор толком слышать не научилась, вот беда-то… Правда, беда поправимая — ты, может, ещё чего спросить хочешь, а? Пока можно, пока не ушла?

Я в упор посмотрела на Мельника. Его лицо выражало полную безмятежность, если бы не цепкий, настороженный взгляд, не упускавший ни единой мелочи, но это, уже знакомое мне терпеливое паучье ожидание, таящееся в сети морщинок вокруг его глаз, больше не могло поработить мою волю. Я отрицательно мотнула головой, отвергая его предложение. Книга приветственно засветилась бледной бирюзой и погасла. Не медля более, я уложила свой нехитрый скарб, надела куртку и, закинув рюкзак на правое плечо, решительно двинулась к двери. Мельник за моей спиной выдохнул с лёгкой укоризной:

— Ну, как знаешь… Вольному — воля… Прощевай что ли, дева.

Я, не оборачиваясь, уже у самого порога, сухо обронила:

— Прощай. Спасибо за гостеприимство.

Дверь неохотно, с противным скрипом, раскрылась, выпуская меня в душную полутьму амбара. В нём пахло по-прежнему — необъяснимо и тревожно — но теперь я уже знала, что это запах мучной пыли, остающейся после перемалывания прожитых кем-то судеб. Последние метры до выхода я практически бежала — желание поскорее покинуть мельницу стало почти неконтролируемым.

Мир встретил меня тяжёлым низким небом и надвигающимися сумерками. Ветер, расходившийся не на шутку, рвал в клочья серые тучи, но им на смену тут же клубились новые, ещё более плотные, и в небе по-прежнему не было ни одного просвета. Я вздохнула и поёжилась, вспоминая напоённую июньским солнечным светом горницу Мельника. Однако трезвая мысль о том, откуда и какой ценой добыт этот свет, мгновенно вернула меня на землю. Я с ожесточением припечатала подошвой ботинка тяжёлую амбарную дверь и шагнула в очередную неизвестность.

Путь до развилки прошёл на удивление легко — то ли я действительно смогла восстановиться во время сна Читать далее...

Чай у Мельника был хорош. Заваренный по всем правилам, в меру горячий, налитый в большую цветастую чашку, он радовал насыщенным цветом и ароматами лесных трав. Отчётливая лёгкая горчинка зверобоя, душистая нотка земляничных листьев, звучащая лимонным «ля» кислица. Я ещё не успела толком удивиться, откуда здесь могли взяться травы, как получила незамедлительный ответ.

— Из Леса, дева, из Леса. В Лесу не только гулять нужно, но и тропы искать. Лес-то, он непростой у нас, а ты как думала… Из него ходы-выходы в разные миры есть, только открываются не сразу. Да и не каждому, конечно. Ты бы, может, и набрела, когда не такая торопыга уродилась — всё-то тебе вынь да положь, да сию минуту, а то невтерпёж совсем! Ну, а я человек обстоятельный, мне спешить некуда, вечность свидетель. Вот и хожу по мирам, присматриваюсь и полезности всякие домой волоку…

Он усмехнулся каким-то своим мыслям, после провёл короткопалой ладонью по губам, стирая улыбку. Вторая его рука потянулась через стол и накрыла кончики моих пальцев. Я попыталась отдёрнуть руку — ты же помнишь, как я не любила чужих прикосновений прежде, да и сейчас не стремилась открывать доступ в личное пространство. Но Мельник оказался быстрее, и ладонь моя очутилась в прочном захвате его сильных пальцев. Я впервые взглянула ему прямо в глаза, и увиденное мне не понравилось: твёрдый взгляд человека, знающего, что ему необходимо и не настроенного на компромиссы. Вероятно, он уловил моё настроение, потому что слегка нахмурился и после секундной паузы отвёл взгляд. Вслед за этим, словно солнышко из-за тучки, проявился прежний балагур-скоморошник:

— Ну что ты всё трепыхаешься, птичка-невеличка? До сих пор мечтаешь, что за иным порогом и бытие по другим законам строится? Смешная ты девка, ага… Он так и говорил — идеалистка. Теперь сам вижу — такая и есть. Оно и неплохо, идеалисты у нас в цене… Света в вас много, умеете сохранять… Ну что, долго ты в молчанку играть будешь? Ты сюда зачем шла, за ответами небось? Так задавай вопросы — нет вопросов, нет ответов. Только не за так я с тобой тут баить буду, сама понимаешь.

Он освободил мою ладонь и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Метаморфозы, происходящие с ним, завораживали меня: сейчас я видела напротив себя целеустремлённого и жёсткого мужчину, не знающего пощады к оппоненту. Не хватало лишь делового костюма и очков в тонкой титановой оправе (в которых, впрочем, не было бы нужды, так как они необходимы лишь для создания имиджа) — и готов законченный образ бизнесмена, ведущего очень важные для него переговоры. Он словно даже подтянулся, стал выше ростом и стройнее. Но изменения коснулись не только внешнего облика, и я убедилась в этом, когда он снова заговорил:

— Ну что, милочка, когда же мы начнём договариваться? Этот мир, который Вы упорно продолжаете считать финальным, имеет неисчислимое множество выходов. Даже я, существующий здесь, как и Харон, изначально, не могу назвать точное количество вариантов, да и не в этом суть. Каждый получает то, что ожидает. К чему стремитесь Вы, я примерно представляю — это банально, как и всё, что имеет отношение к личностям, приходящим из вашего мира. Но мне импонирует Ваше упорство, которое достаточно редко встречается среди здешней публики. Полагаю, я в состоянии многое разъяснить — при условии встречных шагов с Вашей стороны. Итак, я жду.

Я стряхнула захватившее меня оцепенение и собралась с мыслями:

— Цена, как я поняла из Ваших многочисленных оговорок, — свет, не так ли? Тот самый, сокровенный, собранный за жизнь и пронесённый за порог? Хорошо… Допустим, я плачу и получаю ответы — что потом происходит со мной? Если свет — часть меня, насколько я изменюсь, потеряв его?

Мельник скептически вздёрнул бровь:

— Это вопрос? Однако, сударыня, Вы непозволительно расточительны…. Впрочем, ладно. Следует думать, что Вы станете лишь чуточку тусклее, и всего лишь. И да… Таки сегодня я благодушествую и могу себе позволить роскошь немного побыть галантным… В конце концов, общество красивой дамы предрасполагает к приятному диалогу. Хотя… Мдаа. Вас не забавляет тот факт, что мы продолжаем оставаться телесными в мире, где логичнее быть бесплотными?

Я усмехнулась:

— Не утруждайтесь, уважаемый, уж на такую малость моей сообразительности хватило. Полагаю, я вижу Вас и себя в телесном облике лишь по той причине, что на данном этапе моей эволюции так удобнее для меня. Привычнее пока что, если хотите. И я вполне допускаю, что Вы в обычном состоянии можете выглядеть, как скопление кипящих газов. Возможно, Вы сверхновая за секунду до взрыва. Струна, соединяющая две вселенные. Или же ветер, раздувающий паруса. Да что угодно — здесь нет никаких ограничений, верно? Впрочем, даже если я окажусь неправа, это ничего не поменяет по существу — я уже научилась принимать тот факт, что далеко не все вопросы стоят усилий, затраченных на получение ответов. Да и вообще — некоторых вещей и явлений лучше не касаться дрожащими пальчиками своего Читать далее...

Я не любил её, мне просто так тепло,
Когда она сопела мирно рядом,
И провожала по утрам влюбленным взглядом…

Я не любил ее, мне было хорошо,
Ни одиночества с ней не было, ни скуки.
Мне было все равно их сколько там ещё,
Но мне не нравились на ней чужие руки.

Я не любил её, но помнил всё о ней:
Любимые цветы и тон помады,
Всех тараканов в голове и всех друзей.
Зачем-то мне всё это было надо.

Я не любил её и никогда не врал,
Я тормозил её - малыш, всё несерьёзно.
Рассказывал, когда и с кем я спал,
Но сам боялся на щеках увидеть слёзы.

Я не любил её, меня манила страсть,
Когда шептала: «Хочешь, рядом буду?»
Да, я боялся сдаться и пропасть,
Когда скользили ниже её губы.

Я не любил её, но слушал её пульс,
Пытался отогреть её ладони.
Когда она теряла верный курс,
Я возвращал её настойчивым: «Родная…»

Я не любил её, мне нравился в ней шарм,
Улыбка и ямочки на пояснице.
В попытках отыскать, где мой журавль,
Я называл её «моя синица».

Я не любил её?


(с)

Наверное, сходное чувство испытал Робинзон Крузо, увидев индейские пироги на берегу острова, который доселе считал необитаемым. Да, мне было страшно, и в отличие от Робинзона, моя надёжная крепость осталась очень далеко. Пожалуй, я бы даже не смогла убежать обратно в туман из-за усталости, которая накопилась за время перехода. Это не была обычная физическая усталость, вызванная работой или длительной пешей прогулкой, от которой так упоительно ноют мышцы, когда ты, вернувшись домой, позволяешь себе растянуться на любимом диване. Здесь я утомлялась иначе — после длительных прогулок вдоль реки меня всякий раз охватывало состояние апатии и безучастности, которые проходили, стоило окунуться в привычный уют дома. Я заметила, что Лес тоже восстанавливал меня, но по-своему — скорее, наполнял чувством протеста, бунтарским духом, пробуждая какое-то первобытное начало. Но этот переход был самым длинным, я устала больше, чем когда-либо, и сейчас, перед лицом возможной опасности, осознала это. Состояние, в котором воспринимаешь действительность словно через три слоя пуховой ваты, накрыло меня, и на плечи лёг груз, который, вероятно, когда-то держали атланты. Но делать нечего, у меня не было других вариантов, кроме движения вперёд. И я пошла к постройке, до которой оставалось метров триста-четыреста — через силу, стараясь не акцентироваться на заполняющей меня усталости.

По мере приближения к приземистому, крытому дранкой, зданию, сложенному из массивных каменных кубов серого цвета, нарастал ровный размеренный шум, производимый большой массой воды. Река, другого берега которой я никогда не видела (сначала думала, что из-за тумана, но и, выйдя в иное пространство, я не обнаружила ничего, кроме протяжённого вдаль полотна воды грязно-серого цвета), казалось, немного ускорила своё течение. Возможно, где-то поблизости заужалось русло, но с той же долей вероятности это могли быть капризы реки — у меня уже была возможность убедиться в неисчерпаемости её фантазии. Впрочем, я давно отвыкла чему-либо удивляться в мире, вобравшем в себя неисчислимое множество людских мыслей, чувств и воспоминаний. Здесь возможно абсолютно всё, и это, похоже, единственное правило, которое работает.

Вскоре к шуму воды добавились равномерные шлепки, нечёткий гул, и я уже практически не сомневалась, что это мельница. Она приближалась неотвратимо, как судьба, летящая на «красный», и я загодя приняла всё, что может произойти. В конце концов, хуже, чем есть, уже не будет, верно? Усталость и безразличие всё более охватывали меня, и последние метры я преодолевала на каких-то неведомых резервах.

Дальнейшие свои действия я могу объяснить только сохранившимися пока рефлексами, поскольку совершала всё в полубессознательном состоянии. Помню только высокую, тяжёлую, с огромным металлическим кольцом вместо ручки, дверь, неимоверные усилия, приложенные мной для её открытия, и густой полумрак задверного пространства, в которое я провалилась уже без проблесков мысли.

— Молодеец девка, соображаешь… Погуляла бы ещё возле реки, так, глядишь, и не довелось бы разговоры разговаривать… Вовремя ты… — голос, глухой и рокочущий одновременно, звал, вытягивал из воронки, уводил из темноты. Голова моя лежала в чьих-то широких тёплых ладонях, окружающий мир покачивался и плыл, и всё это вместе было удивительно уютно.
— Эээ! Не спи! Спать тебе давно ни к чему, а сейчас и подавно… Давай-ка, поднимайся, нечего на полу валяться, у меня, поди, всё просто, без ковров-диванов… — чьи-то сильные руки играючи подхватили меня и одним рывком, легко, словно тряпичную куклу, подняли вверх.

Я открыла глаза. Первое, на чём сфокусировался взгляд, был большой нос «картошкой» и пара внимательных серо-голубых глаз. Широкоплечий, крепко сбитый мужчина неопределённого возраста, какой настигает многих представителей сильной половины человечества после сорока пяти лет, испытующе смотрел на меня. Вероятно, увиденным он остался доволен, поскольку его широкое скуластое лицо растянулось в усмешке, и морщинки-лучики осиялись от глаз. Я слабо улыбнулась в ответ.

— Ну, кажись, отошла… Дурёха, кто же так долго через туман, да ещё вдоль берега ходит? Тебе же рано ещё! — внезапно легкая тень пробежала по его лицу, и он осёкся на полуслове, не вдаваясь в подробности.
— Пойдём-ка в дом… Нечего в амбаре отираться, я тебя сейчас устрою поудобнее, придёшь в себя, а потом и поговорим.

Он повёл меня, придерживая крепкой ладонью под локоть, через длинный сумеречный амбар, мимо деревянных рундуков, расположенных вдоль стены. Окружающее пространство пахло тонко и странно: сухоцветами, высушенными между страниц книги, золой, первым снегом, предгрозовым озоном, морозным и солнечным февральским утром, а также многими другими вещами и событиями, которые мне не удалось распознать. Это смешение ароматов отчего-то будило во мне тревогу, которая, вероятно, передалась и моему спутнику, поскольку он крепче сжал мой локоть и ускорил шаг. Подчиняясь ему, я сделала то же Читать далее...

Бог гуляет босиком, травы ластятся к ногам.
Я придумала его, он об этом знает сам,
тем не менее, смеётся — это свойственно богам.

Я молчу, и он молчит, время дремлет сытой кошкой,
но за куполом чудес годы сыплются песком,
утекая в никуда. Бог мой делится лепёшкой,
и вода живёт в ручье под изогнутым мостом.

Звёзды всходят, как цветы, чертят свод метеориты,
и летят к земле кометы, заплутав во временах.
Бог мурлычет пасодобль и кружит под "Рио-Риту",
с ним танцуют море, горы и ущербная луна.

Он полюбит этот мир, а потом узнает глину,
и на этот раз начнёт воплощение с Лилит.
Только выйдет как всегда — канет райская долина,
колыбель грехов людских, но родится индивид.

Шелестит в ночи трава, бог танцует и смеётся,
и легка его рука, да неловко прерывать.
Впрочем, он и сам решил — прорезает в небе солнце,
значит, есть рассвет, и жизнь начинается опять.

Бог гуляет босиком, травы ластятся к ногам,
я молчу о личных планах, он и так их знает сам.
Разумеется, смеётся...

Так положено богам.



Уже Другая

Трудно сказать, в какой момент желание перемен выросло настолько, что стало доминировать надо всеми моими мыслями, когда уже ни дом с его расслабляющим покоем, ни даже Лес, который навсегда неизменен, но, тем не менее, жив, не могли прогнать это навязчивое, сродни полуночному оголодавшему комару, состояние неудовлетворённости существующим порядком вещей. По опыту прежней жизни я знала, что вслед за таким желанием приходит решение — но сперва нужно выносить в себе силу для его принятия.

Сама не знаю, что стало толчком — всего вероятнее, изощрённые измывательства книги накануне вечером. Я пыталась отвлечься, выбраться из водоворота мыслей в тихую гавань какого-нибудь немудрящего лёгкого романчика, но раз за разом книга осыпала меня перлами народной мудрости. Начала с откровенной банальщины:

«Под лежачий камень вода не течёт»

Выписанное хромающим почерком третьеклашки-прогульщика изречение, набившее оскомину ещё в юности, вызывающе вторгалось в гладь вощёной страницы и, как мне показалось, даже окало с издёвкой. Я фыркнула и захлопнула книгу. Выждала пару секунд.

«Времени много — мельницу заведи»

Надо же, осчастливила! Однако, времени действительно прорва, знать бы ещё, на что оно пригодиться может... Игра положительно начинала забавлять. Выждав два вдоха, я раскрыла книгу, заранее улыбаясь.

«Кабы всё ты знал, так бы мельницы ломал»

Ч-чёрт, намёк более чем прозрачный! Могла бы и проще: не суй свой нос в чужой вопрос — именно так в отрочестве вопили мы в спины лопоухим прыщавым одноклассникам, изгоняя их пинками и щипками из нашего переменочного кружка юных сплетниц.

«Ум молодого, что мельница без воды»

Я начала закипать. Заладила одно и то же — «Мельница, мельница»! Где я здесь мельницу найду? Книга с ответом не задержалась: «Без воды мельница не мелет», после чего её страницы многозначительно пошли волнами и переливами всех возможных оттенков серого.

Река! Ну конечно же! Я захлопнула книгу, охваченная лихорадочным желанием немедленно идти из дома в темноту, во влажные объятья тумана — да куда угодно, лишь бы больше не длить эту тоскливую муку незаполняемого смыслом бытия, но книга внезапно ощутимо потяжелела и налилась тревогой.

«Спасаясь от воды, попал под мельницу»

И я решила дождаться утра. Как оказалось впоследствии, не зря.

Ночью я не спала, поскольку во сне не нуждалась и делала это до сих пор скорее по привычке, которая пока не утратила для меня своей уютной прелести. Дом тоже не спал: чуть слышно шелестел занавесками, жалобно стонал половицами веранды и утробно вздыхал диванными пружинами. Он уже понял, что я приняла решение, и все его немые уговоры напрасны, поэтому просто ждал утра вместе со мной. Конечно, я испытывала к нему острую жалость, поскольку мне было непросто оставить его в унылом одиночестве этого бесконечного запорогового существования, но я утешила себя тем, что в доме скоро появится новый постоялец, и предельно искренне пожелала, чтобы он оказался более домашним, нежели я. Дом в ответ сердито фыркнул угольком в камине и затих.

Как только тёмный сумрак за окном сменился традиционной молочной пеленой, я начала сборы. Разумеется, брать с собой что-либо, кроме книги и удобной авторучки, в которой никогда не заканчивались чернила, я не собиралась. Иной одежды, кроме той, что уже имелась в моём распоряжении, не было, так что ещё одна проблема решилась сама собой. Кроме того, я всерьёз подозревала, что необходимость в одежде была всего лишь ещё одной привычкой другобережной жизни, от которой я сама не торопилась избавляться. Как бы там ни было, но я поблагодарила неизвестных благодетелей за свою удобную походную куртку с большим количеством карманов и небольшой рюкзачок, без проблем принявший мой нехитрый скарб. Итак, чашечка крепчайшего ароматного кофе напоследок, и я готова к радикальным переменам.

Совру, если скажу, что мне не было страшно. Но уже накрывшее состояние неотвратимости не позволяло мне колебаться, и я, прощально обласкав взглядом дом, вышла, с глухим стуком затворив за собой дверь. Качалка неодобрительно проскрипела мне вслед что-то ворчливое, но я предпочла считать, что это было пожелание удачи. Вполне возможно, что всё было именно так — старики часто маскируют свою любовь за брюзжанием, потому что боятся за нас, таких упрямых и не ценящих простого счастья домашнего уюта и покоя.

Я достаточно быстро дошла до развилки и даже задержалась там в раздумье. Лес не ждал меня, как не ждал и прежде, но я чувствовала, что он готов принять меня, если решу остаться. Я понимала, что ещё не открыла всех его возможностей, но чувство дороги уже звало меня, и я отбросила колебания. Словно уловив мои мысли, клубы молочного пара сгустились и скрыли тропинку, уводящую в Лес. Долгую дорогу Читать далее...

Иногда мне кажется, что я вот-вот уловлю паутинку полузабытого воспоминания, и всё разом станет на свои места. Придут ответы. Помнишь это, моё любимое: «Правильно заданный вопрос уже содержит половину ответа»? Я неправильно задаю вопросы, или же в этом мире слишком много тумана для того, чтобы увидеть суть? Традиционно — не знаю. Отчего-то мне кажется, что это чистилище. Нетрудно догадаться, что я здесь искупаю. Нелюбовь. Да, и ты нисколько не удивлён, правда? Конечно, ты не мог не знать, что мне всю жизнь было трудно с людьми — они занимали много места в душе, требовали внимания, загружали своими тайнами и эмоциями, теребили, дёргали, хотели присвоить. Трудно сказать, почему именно те, кому я рисковала доверять, так стремились сделать меня собственностью, спрятать в потайной карман души, усадить в перламутровую шкатулочку собственных тесных мыслей. Их было немного, допущенных в ближний круг: мужчин, жаждавших от меня полной самоотдачи — вплоть до растворения, женщин — ревностных подруг, расстреливавших взглядом за малейшую попытку ухода в себя, но я извлекла уроки. Возможно, во мне всегда было в избытке внутренней свободы, и это их провоцировало? Кто знает — тогда мне казалось неудобным спрашивать, а сейчас уже не у кого. Ну, не суть. Я просто с трудом любила людей. Откровенно говоря, когда хорошо понимаешь, любить становится очень трудно. Да? Тебе ведь тоже было непросто со мной, я знаю. Но ты один сумел понять, что мне действительно нужно, и дал то единственное, чем меня можно было привязать, не унижая — полную свободу. Ты любил её во мне и любил меня во всех её проявлениях, и это было так же прекрасно, как начало запомнившейся мне летней грозы — той, из детства, когда ветер ворвался в мир, взрывая покой деревенской улицы, и в туго закрученных спиралях воздуха кружились сорванные листья, оброненные жар-птицей перья, знакомки-феи в цветочных юбочках и одна незадачливая курица.

Мир тумана встретил меня, как обычно, сырым и знобким покоем. Я уже научилась вливаться в него, почти не нарушая зыбкой его многослойности. Возможно, я постепенно становлюсь его частью — во всяком случае, блуждая в молочном мороке, часто ловлю себя на мысли, что во мне слишком много от его бесцветного смирения. Но я нашла то, что способно уравновесить — конечно, это бунтарский дух Леса, сумевшего даже здесь, в послежизни, сохранить свою независимость.

Стоит ли говорить, что встреча, так многое изменившая в моём новом существовании, произошла именно там, в один из бесконечно долгих дней, которые уже не нуждаются в календарях.

Мои вылазки в Лес раз от разу становились всё более длительными и детальными. Я уже не боялась заходить далеко, поскольку чувство дома, внезапно обострившееся здесь — возможно, благодаря безликости тумана, безошибочно выводило меня из любой чащобы. Кроме того, прошёл страх, принесённый из того мира: инстинкт самосохранения хорош до определённого момента; особь, существующая за чертой, в нём уже нисколько не нуждается. Да и что могло произойти здесь со мной? Разумеется, осознание этого факта расширило мои внутренние горизонты до невообразимых пределов («невообразимые пределы» … вербальный кошмар… звучит нелепо, но сути не отменяет).

Лес не изобиловал разнообразием форм и был теперь, уже навсегда, скуп на краски, как это свойственно времени, застывшему в предзимье. Когда уже хорошо заметная, вытоптанная мной тропинка, ответвлялась влево от основной дороги, туман неохотно выпускал меня из своих влажных ладоней, но его пальцы ещё пытались тянуться вслед. Я всегда уходила от него, не оглядываясь — как прежде уходила из отношений, которые начинали душить. Буквально десяток-другой шагов — и мир наполнялся запахами Леса, и мне хотелось вобрать их в себя без остатка, потому что я узнавала в них те нотки, которыми когда-то пахли наши ноябри. Конечно, наши апрели, маи, а также июнеавгусты были куда красочнее и щедрее, но в тех протяжённых, в ранних густых сумерках, прогулках по засыпающему парку, в выношенной неспешности наших бесед, в поцелуях под сумеречными фонарями (прямо как в далёкой и смешной юности), было особое, тягучее очарование.

Я не помню, в какой момент осознала этот, совершенно неуместный в море моего одиночества, шорох. К тому времени, когда он проявился в привычной прохладной тишине, я зашла глубоко в чащу по дороге, которая существовала здесь до меня и будет существовать после, поскольку она неотъемлемая часть Леса. Звук сперва заявил о себе достаточно робко — если бы в этом мире существовал ветер, я бы подумала, что его лёгкие пальцы прихватили десяток-другой палых побуревших листьев и подбросили их забавы ради. Но, прислушавшись, я уловила странную цикличность: шорох длился некоторое время, после смолкал, словно источник шума задумывался ненадолго, после чего возобновлялся с новой силой. Чуть позже я услышала треск тонких веточек. Стало очевидно, что шум производит какое-то существо. Звук нарастал, двигаясь, без сомнений, в мою сторону. Пожалуй, Читать далее...

Перерастаешь себя, стихи,
людей из прошлого, душный кризис,
безвитаминной любви рахит
и старый маменькин катехизис.

Традиционный уклад семьи,
жужжащий улей декад рабочих,
и все победы, и все "ничьи",
и неприютности злые ночи

бросаешь разом — труба зовёт,
и горизонты чудес всё ближе.
Шагаешь в радужный небосвод,
в рассвет, имеющий привкус вишни.

И вот он, милый уютный мир,
лежит в ладони седого Бога.
Ты — дух бесправный, что мал и сир,
но просишь только свою дорогу.

Он, улыбнувшись, махнёт рукой:
ступай, мол, чадам неугомонным
покой, понятно же, ни на кой,
иди-ка в недра звезды нейтронной.

Летишь, от счастья звеня шмелём,
пространство режешь, забыв про время,
и неевклидовый окоём
твой взор надеждой наивной греет.

И счётчик Гейгера не трещит,
вплываешь — лебедь, струны не тронув.
Но попадаешь, как кур в ощип,
в тугие сети иных шаблонов.



Уже Другая

Инфляция чувств, инфляция слов, инфляция смыслов.
Самое время заткнуться и лечь на дно.

Вот-вот новогодье придёт, нашампанит брызги,
и скомканный спешкой единственный выходной
закончится так же душно, как всё, что тесно.
И что-то начнётся — как всё, что имеет цикл,
но если тебя негромко окликнет бездна,
ты снова пойдёшь по краю считать зубцы.

Пусть кто-то решил, что твой свет для него неярок,
а кто-то, напротив, ослеп от тебя такой,
ты — есть, среди прочих записана в книге парок.
Неспешно прядётся нитка, и спит покой,
свернувшись котом на коленях седой старухи —
а что будет после, откроется в свой черёд.

В четвёртое время года снежатся мухи,
и ветер, врываясь в душу, зовёт, зовёт —
так громко, что кажется, вечность уже случилась.

Но ты ошибёшься, как все, кто рискует жить.

... Грядущее пишет по воску летящий стилос —
за тысячи лет до того, как его приснить...

Рассвет притаился у самого изголовья,
деревья под шапками снега не помнят лет.

Так стоит ли суть себя измерять любовью,
когда в мире этом повсюду рассеян свет?



Уже Другая

Тепло сегодня, белый свет весною пахнет и свободой. И, в нарушение примет, мир солнцем ласковым прогрет. Среда прикинулась субботой, из темени скворешен в день, дробящийся искрой на лужах, зовёт, и о декабрьских стужах смешно и думать.

Невпопад гундит своё эфир, застужен волной ненужных новостей. Год, час от часу всё cлабей, поставить точку бы и рад, но люди ожидают чудо традиционных буффонад.

День вечереет красногрудо, и в полутьму отходит мир.

Сосед мой, сумрачный башкир, захлопнув дверь своей пещеры, на "добрый вечер" зубы щерит и вслед кивает головой, а я смеюсь — домой, домой! Враз избавляясь от дублёнки — в разброд и творческий бардак, в уютный плен, в подпледный мрак, к огням, блуждающим по ёлке. А после — чай, и прочь печаль, поскольку солнце светит где-то, мир повернул уже на лето, и страж темничный, Пётр-ключарь, просыпал в небе зёрна света.

... Однако, поздно для письма — ночь бродит, отражаясь в стёклах, и люди спят в берлогах тёплых, а я одна считаю звёзды над ульем городских громад.

Здесь даже ночью не морозно, земля густеет терракотой — вновь эта странная зима болеет мартовской погодой, едва пройдя солнцеворот.

Пустое, впрочем - солнце, лёд...

Всего ещё три дня мелькнёт — и ты поздравишь с нашим годом.




Уже Другая

Человек не может повторить одну и ту же ошибку дважды, во второй раз это не ошибка, это осознаный выбор....