Вообщe-то… всему хорошeму и полeзному в жизни я нaучилaсь имeнно у мужчин… Вышибaть клин клином…
Уходить от отвeтa… Не пeрeзвaнивaть… Пить виски как Леди Гамильтон… Выбирать лучшее. И… получaть удовольствиe…

Господа, где вы взяли такую хреновую зиму?!
На блошином была распродажа дешевых сезонов?
Первый мартовский день был оценен, осмеян и кинут.
Всем, похоже, чихать. Все равно. Пополам. Бирюзово.

Одноразовый кофе не греет ни руки, ни душу.
Небо смотрит в упор взглядом голубоглазого хаски.
Через силу и ребра мечта бьется кашлем наружу,
по пути разорвав все приличия, шепот и связки.

Воротник из джерсИ поднят в знак выраженья протеста.
Мне плевать, что немодно. У нас с модой, знаете, туго.
Я скучаю по маю вокруг и улыбкам Эрнесто
с каждой майки на каждой груди разноцветного юга.

Но пока перебесится ртуть в наших средних широтах,
пармезаном присыпав дороги, машины, прохожих,
я успею влюбиться. И стать одинокой к субботе.
И немного счастливее всех, к сожалению, тоже.

Март во мне. Я в джерсИ. Все окей, говоря фигурально.
Из колонок Zемфира, увы, не последнее средство.
Господа, не толпитесь у входа в закрытую спальню!
Здесь, как видите, чье-то большое бесстрашное сердце

тихо сходит с ума. Я послала бы вас по любимым
адресам, но, боюсь, ни один этой чести не стоит...
Боже мой, где вы взяли такую нелепую зиму?
Я ее буду звать по упрямой привычке весною...


Велма

Тяготит молчание?

Тяготись.
Да, она такая, чужая высь.

Здесь живут аморфные облака,
участь их не меньше моей горька.

Неприютны так же, как ты и я,
в небе места нет, далека земля.
Гонит ветер — значит, идёт процесс,
и охота есть к перемене мест.

Ну, а если, скажем, наступит штиль,
рваной тряпкой виснут на острый шпиль,
и тучнеет полночь, сереет день,
и вздыхает город:"...мигрень, мигрень..."

Так и я зависла, твоя болезнь,
ты другую, может, меня пригрезь —
ту, в которой ярко смеётся свет,
ту, которой мир твой опять согрет.

Если можешь, выдумай мне весну,
где гудит наполненный ток минут,
где в зелёных листьях шумит апрель —
молодой, игривый, зубастый зверь.

Сочини не смысла — забавы для.

В небе места нет, далека земля...





Уже Другая

Мне все кажется, Бог живет высоко в горах...

Расскажи мне, что тебе видится с высоты? Я иду к тебе, научи меня не остыть. Я боюсь тебя, помоги мне не слышать страх. У тебя здесь покой – ни людей, ни имен, ни слов. Только небо и птицы, ныряющие в него. Ты плывешь легко, в облака опустив весло, задеваешь колокол, и раздается звон. У тебя здесь тишь да божия благодать, поднебесный купол, обетованный рай. Только там, под тобой, до самой земли – вода. И не видно тебя, как часто не умирай. Разреши мне рассказать тебе о других – о бескрылых, не отмеченных чистотой, одиноких – тех, кому не подал руки ни ты сам, ни переменчивый ангел твой. Что им делать, если речь заглушает плеск твоего весла, рождающего дожди? Ты всегда высоко в горах, на твоей земле из двоих идущих выживет лишь один. Что им делать, если ты не подашь им знак? Как понять, что кроме бога, никто не свят? Отпусти меня – вернутся к ним и узнать, как смертельно им тоскуется без тебя.

На земле костры, и время горит в кострах, люди жмутся друг к другу, греют ладони, ждут.

Бог нас любит, но Бог
живет
высоко
в горах.

Он стоит на вершине и слушает пустоту.



Кот Басё

Шепчут ей: "Спи, не заглядывай в глубину.
Там, в глубине, на дне, бдит предвечный кит."

После уходят, оставив её одну.

Девочка тихо дышит, и дом молчит.
Дом помнит многих, наученных не смотреть.
Всё у них ладно — карьера, любовь, семья,
тайные связи, крепкие как грильяж,
многая славные лета, ручная смерть.

Девочка дышит, как дышат дети любых широт.
Шёлковы локоны длинных её волос,
полночь в глазах оттенка ивовых лоз.

Гулко вздыхает кит — зовёт.

Жмурится дом, дому страшно увидеть, как
девочка, тихая от негустого сна,
встанет на край раскрытого в ночь окна
и в пересушенный летом голодный мрак
сделает шаг.

Но не смотреть нет силы — и видит дом:
вот, раздвигая вяжущий кислород
телом, ладошками острыми и хвостом
рыбка негромкая в небо плывёт, плывёт.


Уже Другая

Провинция. Носить её как крест,
Вынашивать под сердцем колокольным,
Когда судьба заснежена на срез,
Когда строка бледна и малохольна.

Здесь выбор не лишает тишины,
Распарывая город на абзацы,
В которых все слова обнажены,
Чтоб бесконечно быть, а не казаться
Ещё родней.
[Да некуда родней!]

Распишешься следами через скверик,
У памяти в желанной западне,
Когда знобит и хочется их сверить,
Любимых женщин, встретить и держать
За пальцы, каждой пьян и благодарен,
Когда весна на грани мятежа,
Который обостряется с годами.

Мадонны не становятся новей,
За слоем слой - их возраст мило замер.
И аисты приносят сыновей
С невыносимо синими глазами

[В цвет высоты, всё больше с ней родня],
Перед рожденьем выбранных из сотен,
Почти твоих. Так хочется поднять
На руки.
И остаться
В эпизоде.



Sterva

Никому не под силу настолько красиво жить,
кроме тех, на кого я поставлю печать "моё".
У тебя в голове списки дел, забот этажи.
У меня же - диван. Где-то джинсы твои на нем...

Не сбивай меня с ритма. Молчи. Я сама собьюсь.
Потому что талантливо буду искать предлог.
У тебя на любовниц слегка безупречный вкус.
У меня лишь догадки, что кто-то из нас есть бог.

Только боги и люди способны играть всерьез
одинаково плохо в своей и чужой судьбе.
Ты меня называешь такой, у кого сбылось.
Я тебя - припозднившимся козырем. Планом Б.

Он до одури прост, но давай заключим пари,
безрассуднее нежного вальтера у виска:
я почувствую твой заболевший чумой Париж.
Ты за это найдешь, где пылает моя Москва.



Велма

Всё это только кажется:
длинная ночь без сна,
мыслей бессвязных кашица,
вязкая тишина —
бездна, в себе укрывшая
тысячи тёмных лет;
каменная, настывшая
память о феврале.

Что-то потом припомнится:
юности горький хмель,
дни беззрассудной вольницы,
внове открытый зверь —
чувственный, жаркий, маетный,
жаждущий низвести...

Позже, в седом беспамятном,
с мыслями взаперти,
тёмные чётки прошлого
вновь перебрав по дням,
сможешь простить оплошное,
к тленному возмужав.

Это, конечно, сбудется,
но не сейчас, не здесь.

Детство тобой волнуется.
Помнишь, ты где-то есть?

Райскими дышишь кущами,
божьей лозы кишмиш,
видишь во сне грядущее
и в пустоте паришь.



Уже Другая

Сегодня снег, а следом дождь,
и эту зиму не проймёшь
ничем, похоже.

На лужах прорастает лёд,
ворона дурномат несёт
на тех прохожих,

которых вынес лысый чёрт
в воскресный день, не в свой черёд,
пахать работу.

Я бы ответить ей могла,
но дурам нынче несть числа —
да ну, в болото!

Болото, знамо дело, тут,
и сапоги водицу пьют,
и зябнут ноги.

Но где-то ждёт горячий чай,
и ты, пожалуйста, встречай
меня в пороге.

Из плена шубки выручай,
шепчи, что неизбежен май,
и грей ладошки.

И я поверю, пусть смешно.
А счастье... Тихое оно,
как свет в окошке...




Уже Другая

Он изнуряет бессонницей одержимых -
мартовский ветер, восточный весенний ветер.
Он нарушает границы, права, режимы,
находит безумных и начинает петь им.
В песнях его протяжные переклички
прошлого с будущим, старца с новорожденным...

О чем мы с тобой задумались? Да, о личном.

Скоро наступят сумерки. Подождем их.


Кот Басё

Есть что-то длительное в марте
и запредельное, как смерть.

Ты нацарапаешь на парте
пронафталиненное "мреть",
а твой сосед, дурак ушастый,
покрутит пальцем у виска,
и ты, отверженная каста,
зевнёшь.

Вселенская тоска,
что Цезаря душила, может,
в его последний стылый день,
навалится и подытожит:
— К доске! —

Превозмогая темь
от неученья душных формул,
взойдёшь Болейн на эшафот,
но грянет, соблюдая норму,
звонок и вновь тебя спасёт.

Сосед, ухмылисто-щербатый,
с печатью тлена на челе,
опять порадует цитатой
о самом древнем ремесле,
но ты с величием матроны
всандалишь в низкий лоб щелбан
и, осчастливив гегемона,
вернёшься в мир фата-морган.

Альбом о прошлом.
Стынь в мансарде.
И больше некуда взрослеть...

Есть что-то тягостное в марте,
но неизбежное, как смерть.


Уже Другая

Если тебе надоест дорога, можешь сойти с пути. Стать собирателем терпких ягод или седым вождем, жить на окраине леса, слышать ястреба, что летит туда, где никто ни о ком не знает и никого не ждет. Днем к тебе будут ходить за словом и за отваром трав, ночью шептать твое имя детям, что не ложатся спать. Ты оправдаешься всем, что скажешь, зная, что ты не прав в том, что не стало однажды нашим, в том, что тогда не спас.
Если тебе надоест дорога, можешь замедлить шаг, стать придорожным замшелым камнем, пнем, верстовым столбом… Пыль оседает, следы скрывая, мыши в траве шуршат, ястреб, в когтях унося добычу, мох полоснет крылом.

Где-то она обретает силу, где-то среди вершин.
Горы впускают ее под сердце и выпускают в мир,
где у огромного моря дышат легкие той души,
что разделила одну дорогу между двумя людьми.

Если тебе надоест дорога, просто закрой глаза.
Каждый идущий приходит к цели. Над перевалом гром.
Перед рассветом темнеет небо.
Старый шаман сказал, что над дорогой кружился ястреб и обронил перо.


Кот Басё

Ты только представь: я буду его любить –
его, что сумеет услышать меня весной.
Снег исчезает, как будто снимают бинт,
земля проступает, и тает последний слой,
и в воздухе влага – дыхание, словно пар,
выходит из почвы, клубится среди ветвей…
Ты только представь: весна – это время пар.
Весна – это время черных котов и ведьм.
Весна – это время отчаянных, время «Ч»,
священное время прошедших путем зимы.
Ты только представь: не будет привычных черт,
и каждое слово отныне меняет смысл.

Ты только представь: весна отдается мне, и ветер приносит песни издалека, и рыжее жаркое солнце, живая медь, медовая женщина спит на его руках...


Кот Басё

"...Свою половинку нельзя воспитать, вырастить, притереться к ней. Ее можно только найти. Кому-то везет, он встречает свою судьбу в школе, в институте, в соседнем подъезде. Кто-то ищет всю жизнь, заводит семью, детей, но так и остается один. Кто-то не ценит свое счастье и легко расстается со своей половинкой, а кто-то… – Старик жестко посмотрел на Игоря. – А кому-то не следует ее искать..."

Вадим Панов "Половинки"

Пастор с улыбкой зачитывал приговор:
«Ты обвиняешься в смерти невинных душ,
Порче скота. В том, что слала на княжий двор
Горе-беду»

Сжалился кто-то «хоть цепи с нее сними»
Щурясь от солнца, взбиралась на эшафот
Бледная рыжая девочка лет семи.
Ахнул народ.

«Что здесь творится? Ребенка ведут на казнь!» -
Люди шумели, а пастор все продолжал:
«В дом призывала чертей и другую мразь,
Нежила жаб.

Ты за убийство младенцев несешь вину,
В том, что летала на шабаш на помеле,
Ну, отвечай пред народом, виновна, ну?»
Тихое «Да.

Можно последнее слово, о, пастор мой?
Что же стоите вы так далеко от огня?
Если вы, пастор, летали на шабаш со мной.
Возле меня»

Люди кричат, негодуют. «Вот значит как.
Слово, порой, убивает надежней стрел» -
Где-то в толпе, ухмыляясь, стоял ведьмак.
В небо смотрел.

Небо в порезах, от зелий кинжал востер.
«Песнями древних мне голову не морочь.
Как же тебя, моя радость, да на костер?
Сукина дочь»

14.01.12



Саша Бест

Снова кружится пьяный вечер
На качелях чужих истории.
В золотом,предзакатном небе,
Оттеняя печаль мою..

Это просто суровый ветер,
По закону смешных теорий,
Делит поровну быль и небыль,
Но стоят те в одном строю..

И молочно-жемчужным светом
Расплескает Луна слезинки,
По краям чьих-то прошлых жизней,
Оставляя свои следы.

В полночь тёмную за советом,
Пазлы складывая в картинки,
Пусть слетаются птицы-мысли,
И замолят мои грехи..




Пусть Буду

Настоящего осталось чертовски мало.
Я не чувствую боли. это серьезный признак.
Я устала быть твоим выходом, я устала
Заменять собой неисправные механизмы.


Кот Басё

Прошлый город.
Детальный, маленький, запасной.
Он давно на память. И снова в тебе зачат.
Он из тех, которые вспарывают весной,
Выпуская наружу призраки. Так волчат
Выпускает нора, и долгое эхо вслед
Оттеняет хруст наста под силой окрепших лап.

Прошлый город, приученный с каждой весной взрослеть
И желать
Возвращения беглых.

Когда умирает март,
Истекая стихами на поле, где брань не брань,
За солдатом удачи вернётся/настанет мать,
Чтоб создать ему новую улицу.
Из ребра.


Sterva

Прогнозы обещают холод
и новый снег.

Телесный голод
по ласковым рукам тепла
невыносим, и душит ворот,
как домостроевский уклад.

Слова толпятся и болят,
но изрекаться не желают.

И вот,
хрустишь кандиль-китайкой,
листаешь книгу ни о чём,
а время медленно течёт,
впадая в реку-тишину.

И если вдруг не подтолкнут,
то дозимуешь в полудрёме,
шурша конфеточной фольгой
и составляя палиндромы.

А в соблюдение проформы
о всех упущенных фантомах
грустит пусть кто-нибудь другой.


Уже Другая