Кому ты — свет, тот примет темь
и неприглядную изнанку,
и злую обнажённость тем,
и завышаемую планку,
и твой отсутствующий взгляд,
и дни, которые горчат,
и ночи те, что не согрели,
и врозь прожитые недели,
и месяцы стихов взапой,
и хворь бессонницы глухой,
да, и к нему непринадлежность,
как принимают неизбежность.

И как ответить, чем вернуть...
Пообещать ли, обмануть —
но врать не хочешь во спасенье,
а за спиной теснятся тени
пока чужих стихотворений,
в которых боль, и нерв, и суть.

Нахлынет гиблая тоска...

Коснёшься пальцами виска
его,
губами — локтевого сгиба,
вздохнёшь — и вдруг шепнёшь:
— Спасибо...



Уже Другая

Время производится пауком,
что живёт в углу нечужой вселенной.

Если ночью долго лежать ничком,
заслонясь от неба, забыв геену,
то услышишь шорох сторожких лап,
жидкий шёлк сплетающих в нить эпохи,
о которой скажут потом "была".

Задержи дыхание — с каждым вздохом
ты всё беззащитнее перед ним,
всё неотвратимее близость сети.
Он, как всё, что вечно, неумолим,
безразличен к страсти и чужд эстетик.

Верно, мошкой малой тебе пропасть,
кануть в небытьё, раствориться в массе
прочих малых мошек, что полнят пасть
этой незначительной ипостаси.

Только, знаешь...
Пусть он себе плетёт,
открывай глаза и смотри на звёзды.
И увидишь — время замедлит ход,
и ткачиха снова наладит кросна,
и послушно нитка врастёт в узор —
тот, что нескончаем, как всё, что вечно.

Посмотри на мир — он иной без шор —
человече...



Уже Другая

И отныне мне не страшно услышать «нет»,
потерять тебя и снова остаться нищей.
Так из дома уезжаешь на пару дней,
а вернувшись, видишь дымное пепелище.
И плевать, кто курил в постели, поскольку нет
Ни постели, ни дома.


Кот Басё

Ну что тебе сказать? В такой весне все грёзы удавились на сосне — представь себе, что им одной хватило, но в свете восходящего светила грустить об этом не пристало мне.
Известно — гормональная печаль... На этот случай принято — печалька. Печальки мне нисколечко не жаль, да и печали, в общем-то, не жалко.
Курю бамбук. Рифмачу ни о чём, поскольку глубиной людей достала. Хихикает ехидна за плечом — за левым, знамо. С правого устало доносится неверный шепоток: "Овца, овца... На что ты тратишь искру?"
Молчу. Пишу. Но вот лже-паркер, пискнув, не доведя летящий завиток, царапает "последнее прости" под тихое шипенье инвектив.
Тому и быть, чего не миновать. И что ещё сказать, когда устали мы оба, верно? Роли в пасторали, понятно, синекура, благодать — но до поры. Потом приходит скука — житейской мудростью пресыщенная сука и шепчет пошлое сквозь вязкую тоску.
Четвёртый кофе, горечью цикут исполненный, парит в рассветный час. Откинул тени долговязый вяз, и гладит ветер лаковые почки.
Весна, весна...
Возможно, и для нас...
"Не зарекайся".
Да.
Целую.
Точка.



Уже Другая

Он писал мне письма, в которые верил сам,
приучал к доверчивым чудесам,
приносил в шкатулочках города
за смешное "да".

Привозил из дальних своих дорог
солью моря пахнущий говорок,
и степного ветра колючий вздох,
и песок эпох,
что забыты вечностью на краю.

И хватал в охапку, шептал: "Боюсь.
Всякий раз боюсь, что вернусь, а ты..."
И секунду стыл.

И стекала тень по его спине,
на полу сгущалась и, помрачнев,
занимала место и контур свой.
Не впервой.

Я его хранила от злых зеркал —
впрочем, он себя лишь во мне искал,
и, как сытый, мёдом хмельной медведь,
ухмылялась смерть.

Он писал мне письма, и я ждала
в доме, где в каминном нутре — зола,
в мире, для которого жизни нет,
сберегала свет.


Уже Другая

Если кончиком языка провести по нёбу, мое имя сорвется с губ, как случайный вздох. Мое имя – глина покорная, из нее бы мы лепили нежный лепет, любовный вздор, мы шептались бы ночами, потом молчали, приникали в тишине головой к плечу… Гумберт Гумберт, мы действительно одичали.
Тебя нет со мной, и я тебя не хочу.

Время страны разделяет неудержимо, время нервно обрывает любую нить. Помнишь, я тебе однажды не разрешила выбрать то, что нас могло бы соединить? Разве можно ждать другого от одиночек, женщин, созданных случайно, не из ребра.
Почтальон принес конверт, на конверте почерк незнаком, и сразу имя не разобрать.

У меня здесь утро сонное, сад туманный и в саду беседка, влажная от росы. Я совсем большая выросла, стала мамой. Ты не знаешь: у тебя подрастает сын. Я читаю твое письмо и кусаю губы, в каждой строчке ложь, чужой каблучок стучит. Я устала от всех твоих девочек, Гумберт Гумберт.
А тебе пора устать от моих мужчин.

Нас с тобой уже давно ничего не держит, нас с тобой уже давно ничего не ждет. Гумбер Гумберт, я сняла тебя, как одежду, как чужое платье, которое вечно жмет. Но остались письма. Письма приходят редко. Эту связь не обесточить, не устранить.

Мне все кажется, ты заходишь в библиотеку, открываешь книгу и смотришь поверх страниц.



Кот Басё

За окном апрель – черноглазый турок – обещает холить да целовать. А внутри такая температура, что невольно плавишься на слова. У весны –то нынче восточный профиль, выбирает, гордая, где и с кем. Обжигаясь, пьешь ее крепкий кофе, по- турецки сваренный на песке. Начинаешь петь да слагать легенды, в складки юбки тянешься за ножом. И уже заранее знаешь, с кем ты и рабыней будешь, и госпожой.


Кот Басё

*** Ночь и боль, затяните мне лентой уста,
Чтобы не повторять, как без неё я устал,
Осознав, как янтарь остывал в её глазах -
Отпустил..Ничего не сказав...(с) ***

Попрощаться молча, глаза в глаза.
И казалось есть, что ещё терять.
Отдуваешь со лба смоляную прядь -
горько морщась..

И бушуют за окнами сто ветров,
не спасает больше ни черт, ни Бог.
До тебя- тень простуженных городов -
не упомнишь..

Голос слаб и предательски ноет грудь..
Не просить, не упорствовать, не вздохнуть..
Забывать в сотый раз как тебя зовут -
это норма..

Возвращаться в стылый, озябший дом,
Оставлять эмоции на "потом",
Закрываться панцирем , как щитом -
слишком поздно..

Пробиваться, рушить и жечь мосты,
разделяя близкое слово "МЫ" ..
Не давая шанса себя спасти -
из обломков..

И лежишь разодранный пополам,
вновь печалишься небу, как ты страдал.
Вместо смелых действий, привычный страх -
гранью тонкой..

Попрощаться молча, глаза в глаза..
Разучившись веровать и прощать,
Из души выскребая тоску и грязь -
одинокой...


Пусть Буду

Мне нравилось как он меня читал,
Расстёгивал слова и обжигался,
Но в главном никогда не ошибался,
Он точно знал куда вела черта,

Куда ленилась линия и чьи
Сомнительные образы бросались
На амбразуры, знал как зреет зависть
К самой себе и тысяче причин

Собой не быть. Мне нравилось как он
Включал дожди и смешивал чернила.
А я ломала пальцы и чинила
И причиняла близость высоко,

В долгу у совпадений. Он умел
Прощать меня заранее, задолго
До новой неизбежности, за то, как
Изъяны умножаются в уме,

Внутри системы, празднующей сбой,
За мальчика [который безупречен],
Нарочно не спешащего на встречу
К странице с недописанным собой.


Sterva

И уплыл бы давно, да навек привязан,
проклят, приговорён!

Посмотрел, верно, кто-то сурочным глазом
в час недобрый, в несветлый сон.
Верно, Никта, рожая шестого сына,
не сдержала глухой укор —
вот и воет в три глотки дурная псина,
и течению вперекор
загребают вёсла, взрывая воды.

Но срастается ткань воды,
и плывёшь сквозь сумрак, давя зевоту,
тонкой плёнкой от пустоты
сохраняемый, словно дано сгодиться
для чего-нибудь там ещё...

... Вдруг прозришь — ладошка её, как птица,
согревает его плечо.

Это плата, смертный...
Да, только смертный открывается для любви.

Но всё гуще сумрак, и небо меркнет —
так плыви же, Харон, плыви...



Уже Другая

Мы смотрим на воду вместе, залив еще
по-зимнему чист и кажется бесконечным.
В кафе нам приносят книгу, в которой счет
кофейным зерном рассыпан на чет и нечет.
Я слушаю, как ты дышишь. Скажи, зачем
нам счастье дается, когда мы его не ценим?
На сваях причала чайки. Случайных черт
почти не осталось.
Все вылилось слишком цельным.


Кот Басё

Один произносит: у нас подрастает сын.
Он слишком похож на меня, чтобы быть твоим.
Мы будем жить вечно. Вот, я завел часы.
Утром поговорим.

Второй произносит: пусть ты родишь мне дочь,
она будет слишком твоя, чтобы стать моей.
Мы будем встречаться редко, и в этот дом
никто не найдет дверей.

Другой произносит: есть первый и есть второй.
Не будет ни сына, ни дочери, буду я,
я сила твоя, я тело твое и кровь,
ты выживешь без меня?

Они говорят, настойчиво говорят.
Они беспокойны и слишком напряжены.
Они звукоряд, пронзительный звукоряд…
А хочется тишины.



Кот Басё

Чудовищное, страшное слово — было. Было, но прошло. Озарило счастьем, изменило жизнь, подарило надежду, перевернуло мир с ног на голову. Было — а сейчас нет. Было, и что-то оставило после себя. Боль, ворох воспоминаний, болезненное отчаяние, маниакальный страх. Неизгладимый след в душе, который ничем не стереть, рану, которая никогда не затянется. Было, но закончилось. Было, и никогда не повторится.

К столпам приходят, садятся в охранный круг
и курят трубку, и полнятся едким дымом.
Они едины, но всякий ближний — ни враг, ни друг,
а прежде — сила, жгучие серафимы.

И каждый — молния, каждый — аспид, летучий змей
и тот огонь, что сожжёт без жалости, но очистит.
И нет им права, и нет им страсти, и нет путей,
но не подумай, что им прискорбно, мой милый мистик.

Они вверяют себя, и верят, и тем сильны,
и на безволье нет места боли, нет места страху.
Как воды Леты, их дни неспешны, прозрачны сны,
и есть в них солнце, и нет им смерти, эдемским птахам.

А я — никчемна, но я — гордыня, и я сужу,
живя под небом, живя в придонье, не видя сути,
и бьётся жажда во мне, как бьётся бровастый жук
в ладошке тесной того, кто богом однажды будет...



Уже Другая

На обрывках печальных пророчеств
пишет нотные строчки поэт:
"Мне бы выжить меж царств и высочеств.
Я готовлю судьбе свой ответ.

Запятые теряю под вечер,
подменяю распятие рек.
Подзабытые годы и встречи
наполняют водой угол век.

Улыбается Город со спусков,
открывает нам души весной.
Он печален, прекрасен и русский
и навеки с тобой и со мной."



Amsterdam

Там, далеко, где в минувшее врос Калязин,
Там, где корнями коснулся подземных сил,
Ты настигаешь и пишешься, прост и ясен,
Словно об этом полжизни меня просил.

Ты неминуем в своей простоте отпетой,
Сколько не бойся/не майся/себе не ври.
Если вопрос не являет собой ответа,
Он разбивается волнами на Нерли.

Давится берег густым фонариным мёдом,
Бредит следами, и ясно одно - теперь
Верное слово не может родиться мёртвым -
Ради бумаги, готовой его терпеть.

Верное слово не сушит чернил и вёсел,
Зреет с трудом, но всегда наступает в срок.
Чтоб обновить и оставить для новых вёсен
Первую память встречающих нас дорог.



Sterva

Нет ничего во мне, понимаешь, нет.

Всё это пришлое — тьма ли, слепящий свет,
тени шуршащие, беглые облака,
тёмное пламя взорвавшего ночь звонка,
шёпот нездешнего, тягота слов чужих
делают стих.

Я принимаю — страх ли, тугую боль,
ложе прокрустово чьих-то иных неволь,
правду за вымысел, верное — за игру.
Пуще дитяти лелея в себе хандру,
ту, что является признаком новых слов,
падаю в ров.

В той пустоте всё конечное вновь живёт —
это природа, поверишь ли, всех пустот.
Сможешь остаться здесь, вспоминай — Нигде
держится испокон на кривом гвозде.
Время пустотное движется осолонь —
обойди, не тронь.

Миг этой вечности холоден и когтист.
Хочешь вернуться к небу — пора расти.

Нет ничего во мне, понимаешь, нет,
лишь темнота,
и боль,
и слепящий свет...



Уже Другая

Не волнуйтесь, друг мой, я обязательно выживу.
У меня просто не останется другого выбора.
Через двадцать минут последний автобус до Выборга.
А вообще-то давно зовут переулки Вышнего,
Дворики, зачарованные зимними вишнями,
Ситцевые бельма на окнах, которых не выплакать,
Бесноватые двери [c ними не знакомы вы пока],
Между тем, они могут в порыве махнуть лишнего.
Не судите, друг мой, кто-то же должен их выслушать
[Без какой-либо явной или потаенной выгоды],
Подобрать ключи, сделать своевременные выводы,
Обвести следы перед ними, на память высушить,
Положить в гербарий с обложкой рыжее рыжего
[Каждая четвертая страница в котором вырвана].

Ты тряхнешь головой, из своей мою руку выронишь,
Невзначай заметив, что я хорошо пострижена.
Единственная, сбывшаяся, скоропостижная,
Растранжиренная по зеркалам, витринам, вывескам.
Я хочу на волю. Чтобы ветер искал - не выискал.
Отпусти меня хотя бы в это четверостишие.



Sterva

весна уже крадется по аортам.
Горячим чаем с привкусом беды…
Черта проведена, а впрочем, к черту!
Я улетаю ночью в Алматы.

Там будут улыбаться мне казахи,
Торговцы вновь на бабки разведут.
Там горы словно пояс на халате –
Кругом на взгляд. Похоже на хомут…

Зачем весна, она опять некстати…
Некстати всё, чего я не хочу.
И убежать не в силах от проклятья,
Во Франкфурт я сегодня улечу.

Там немцы смотрятся всегда моложе…
И так же непонятны мне, увы…
Блондины с розовым подтоном кожи…
И с ласковой заменою души…

Февраль, постой, останься на прописку.
Не уходи, отвыкла от тепла.
Зима была не просто слишком близкой
Она всегда внутри меня была.




Горькая Девочка

Яжевика - Это Любовь