Одновременно с картинами Врубель работал над рисунками к сочинениям Лермонтова, в том числе и к поэме "Демон". В течение полувека не находилось художника, который бы хоть сколько-нибудь достойно воплотил могучий и загадочный образ, владевший воображением Лермонтова. Только Врубель нашел ему равновеликое выражение в иллюстрациях, появившихся в 1891 году. С тех пор «Демона» уже никто не пытался иллюстрировать: слишком он сросся в нашем представлении с Демоном Врубеля - другого мы, пожалуй, не приняли бы. Переводя на язык графики главные сюжетные коллизии литературного текста, создавая портреты ее героев, художник творит свой мир. Врубель предваряет новое требование к прочтению источника, выдвинутое позже художниками "Мира искусства" и сформулированное Дягилевым. Единственным смыслом иллюстраций он провозгласил ее полную субъективность, то есть выражение собственного индивидуально-неповторимого взгляда на литературное произведение. Но иллюстрации Врубеля не могут быть сведены к субъективному комментарию. Оставаясь верным поэту в сюжете, художник пользуется поэмой как подспорьем для выражения ведущих тем собственного творчества — вечных метафизических загадок любви, смерти, бессмертия. Это находит отражение и в станковом характере рисунков. Каждый из них, выполненный черной акварелью, в руках мастера приобретающей богатство многокрасочной живописной палитры, тяготеет к картине, поскольку обладает внутренней значительностью, сюжетно-образной, декоративно-стилистической завершенностью, досказанностью, противопоказанной иллюстрации.

Грандиозность и поистине титаническое величие Врубеля проявилось в поразительной полифонии творчества, универсализме мастерства и оригинальности мышления. Он был одним из самых ярких художников конца XIX - начала XX века. В его жизни и творчестве соединились высочайшее мастерство и яркий индивидуализм, глубокое познание натуры и фантазия, глубочайшее знание традиций мирового искусства и врожденный дар экспериментатора. Своим творчеством он опроверг сомнения «левых» и «правых» скептиков в необходимости как школы, так и сознательного эксперимента в искусстве. Любовь к искусству всецело владела Врубелем с академических лет. В Академии он работал по двенадцать часов в день. Первые вполне самостоятельные произведения Врубеля относятся к 1884-1885 годам. Таким образом, период творческой активности Врубеля сравнительно невелик - чуть более двадцати лет. Врубель долгое время казался появившимся именно неизвестно откуда. Затруднительно казалось определить происхождение его стиля, его индивидуальной манеры. На поверхности этот индивидуальный стиль легко узнаваем: это манера трактовать видимые формы в виде мозаики мазков, кубизированная орнаментация объемной формы. Впоследствии, уже после смерти Врубеля, русские критики любили говорить о том, что именно Врубель был провозвестником кубизма.

Искусство всецело овладело Врубелем уже в академические годы. Прежний юноша, для развлечения почитывающий и порисовывающий, совершенно переменился: откуда взялась необыкновенная сосредоточенность на работе и равнодушие ко всему, что вне ее! Он работал, не замечая усталости, по десять и по двенадцать часов в день и только досадовал, когда что-то отвлекало и вынуждало отрываться. Вот отрывки из его писем тех лет: «...Я до того был занят работою, что чуть не вошел в Академии в пословицу...», «...Ты представить себе не можешь, Нюта, до чего я погружен всем своим существом в искусство: просто никакая посторонняя искусству мысль или желание не укладываются, не прививаются».
Что же его так захватило? Не рождались ли у него уже в то время какие-то грандиозные замыслы? Как будто нет: он просто исполнял обычные учебные задания - анатомические штудии, костюмные штудии (в Академии существовал специальный «костюмный класс»), рисунки композиций на античные темы. Больше всего любил этюды с натуры - «любовные беседы с натурой». В пристальном ее разглядывании ему открывалась настоящая пещера сокровищ. Это чувствуется в акварели «Натурщица в обстановке Ренессанса», над которой Врубель работал у себя в мастерской вместе с товарищами по Академии Серовым и Дервизом. Опять-таки учебная работа, не ставящая никаких иных задач, кроме постижения формы, цвета, фактуры. Но это постижение было для молодого художника священнодействием: он утопал в созерцании тяжелой парчи, матового гобелена, золотых вышивок, обнаженного тела натурщицы - целого мира «бесконечно гармонирующих чудных деталей». Особенная пристальность смотрения и видения лежит в основе стиля Врубеля.
Когда после недель и месяцев такой работы, углублявшей, изощрявшей художественное зрение, Врубель приходил на выставку и смотрел картины современных живописцев, они казались ему поверхностными, он не находил в них «культа глубокой натуры». По этой причине он вскоре охладел даже к Репину.

Художник Л.Ковальский рассказывал, как он впервые встретился с Врубелем вскоре после прибытия того в Киев. Ковальский расположился писать этюд на высоком холме с видом на Днепр и дальние луга. «Тишина вечера, полное отсутствие кого бы то ни было, только кроме ласточек, которые кружились и щебетали в воздухе. Я в спокойствии созерцания изображал, как умел, свой 30-верстный пейзаж, но тихие шаги, а потом устремленный взгляд заставил меня повернуться. Зрелище было более чем необыкновенное: на фоне примитивных холмов Кирилловского за моей спиной стоял белокурый, почти белый блондин, молодой, с очень характерной головой, маленькие усики тоже почти белые. Невысокого роста, очень пропорционального сложения, одет... вот это-то в то время и могло меня более всего поразить... весь в черный бархатный костюм, в чулках, коротких панталонах и штиблетах. Так в Киеве никто не одевался, и это-то и произвело на меня должное впечатление. В общем, это был молодой венецианец с картины Тинторетто или Тициана, но это я узнал много лет спустя, когда был в Венеции. Теперь же на фоне кирилловских холмов и колоссального купола синевы киевского неба появление этой контрастной, с светлыми волосами, одетой в черный бархат фигуры было более чем непонятным анахронизмом.
...Незнакомец наклонился ближе, посмотрел пристально и серьезным тоном, как будто вещь неизвестно какой важности, сказал: «А где же у вас первый план? Это вот, эти копны сена? Да ведь до них несколько верст! Так нельзя писать, это вы делаете вздор - изучать природу надо начинать от листка, от деталей, а не брать, как вы, всякую всячину и пичкать на ничтожном клочке - это какая-то энциклопедия, а не живопись. Вы не сердитесь, я это потому сказал, что вижу вашу ошибку». Посмотрел еще немного и исчез; я даже не обернулся посмотреть, я был пришиблен обидными словами, которых мне показалось очень много в его замечании, но меня все-таки занимало, что он так искренно и серьезно говорил о моей работе, на которую я смотрел как на вещь, не стоящую внимания,- меня приучили к этому в школе, там серьезно никто не смотрел ни на свою, ни на чужую работу».

В течение многих лет Врубеля влекло к образу Демона: он был для него не однозначной аллегорией, а целым миром сложных переживаний. На холсте, в глине, на обрывках бумаги художник ловил лихорадочное мелькание обликов, чередование гордости, ненависти, мятежности, грусти, отчаяния... Все снова и снова появляется незабываемое лицо: косматая львиная грива, узкий овал, излом бровей, трагический рот,- но каждый раз с иным оттенком выражения. То он бросает исступленный вызов миру, то «похож на вечер ясный», то становится жалок.
Несохранившийся киевский «Демон», судя по отзывам тех, кто его видел, был более жестоким и смятенным, чем «Демон сидящий» с его сумрачной, но кроткой задумчивостью.
Перемена жизни обновляет - перебравшись в Москву, Врубель ожил, как бы помолодел, многое его манило. Он возобновил прежние знакомства и завязал новые, оказался в среде талантливых художников, людей, которые его понимали. Отошли наваждения киевских лет. Сестре он писал: «Помнишь мои намеки на киевскую пассию - я ей изменил, хотя мне все еще дорого воспоминание». Тут же он описывает свою новую «пассию», но это увлечение, кажется, быстро оборвалось. Главным увлечением оставалась работа и работа. Теперь, в атмосфере соревнования и конкуренции, он работал более поспешно, более разбросанно; кое-что делал, по собственному признанию, из побуждения: «Так не дамся же!» «Но мания, что непременно скажу что-то новое, не оставляет меня». Неожиданно он добавляет: «Одно только для меня ясно, что поиски мои исключительно в области техники. В этой области специалисту надо потрудиться, остальное все сделано уже за меня, только выбирай». Врубель понимал «технику» очень широко - и все же в данном случае на свой счет заблуждался. Его поиски были далеко не только в области техники. Закончив картину «Демон сидящий», он принялся за иллюстрации к Лермонтову. Прежде всего к «Демону».