Она не умела уходить по-английски и читать по-французски.
Она писала себя на смятых листах в клетку и оставляла на них
отпечаток губ – для тех, кто когда-нибудь о ней вспомнит.
Она любила читать людей по улыбкам и целовать зимний воздух.
Она любила любить, даже тех, кто её никогда не поймёт,
кто весенним сном промелькнёт перед её глазами и больше никогда не вернётся.
Она была сказкой для того, кто смог бы её прочитать.
Но все принимали её за повесть и оставляли пылиться на полке.
Она верила в жизнь и ждала чуда, обнимала солнце
и появлялась всегда там, где её никто не ждал.
Умирая, просила оставить себя в памяти, быть впечатанной в Вечность.
И желания её исполняли… Те, кто знал её истинное имя.
Её часто путали с привычкой, называли болью, и когда кто-то шёпотом говорил:
«Да это же… ЛЮБОВЬ!..» — она оставалась с теми навсегда,
застывая в их собственной Вечности – синонимом весне
и противоположностью к ненависти.
Оставалась – вечной лестницей в Счастье,
а иногда – воздушным невесомым воспоминанием..