Июнь, а город улегся в луже. Проси, ругайся — такой вот он.
В итоге снова взамен подружки на локте виснет осенний зонт,
Идти куда-то совсем не хочешь, сидеть бы дома и ждать тепла,
Читать бы книги и греться чаем под стук дождинок о гладь стекла.

А город тает в оконной раме, течет по стеклам куда вниз,
И даже странно, что клен зеленый и не роняет шершавый лист.
Седые тучи висят на крышах, играют скучный осенний блюз,
Но сердцу хочется новых битов и ворох ярких июньских чувств.

Фальшивый месяц назвался летним, ему поверив - пустил во двор.
Теперь за дверью резвится осень, стреляет грустью. Опять в упор.
И тонешь в чашке вчерашних мыслей, что нужно вылить уже давно.
Боишься вылить, признайся — страшно ходить по краю и видеть дно.

Забавно, правда? Давал же клятву, что все отпустишь еще зимой.
Сугробы стерлись под тусклым солнцем, весна явилась к тебе домой.
Затем и лето прислали с юга восполнить в сердце чуток тепла.
Вот только почта опять подводит, и дождь швыряет куски стекла.

(с) Deacon

Автор Airheart
http://www.stihi.ru/avtor/airheart&book=3#3
...
Знаешь, когда мы о ком-то пишем —
или рисуем, но чаще — пишем,
ночью в блокноте строча потише,
утром резвее касаясь мышью, —
мы как на крыльях взлетам выше,
город бросаем, поля и крыши,
лишь бы тот самый чуть-чуть услышал,
или увидел, но чаще — слышал,
так вот мы пишем
в угрюмых
нишах.

Это нормально. Пройдёт? Не знаю,
или, наверное, всё же знаю —
это ведь больно, вот так взлетая,
ветром наполниться всласть, до края,
да, это больно, моя родная,
каждый второй из нас так сгорает.
Это игра. Только кто играет?
Мы ли играем, судьба ль играет,
ты не узнаешь,
но ты
такая.

Нам не узнать, что такое "можно",
просто людское такое "можно" —
пальцам любимым скользить по коже,
и согреваться в объятьях, ёжась,
молча друг с другом лениться лёжа,
снимки смотреть "не похож/похожа";
мы пролетаем над этим "можно",
выше и выше над этим "можно",
это несложно.
Но бьёт
до дрожи.

Знаешь, когда мы кого-то любим,
мы по-другому совсем их любим,
так, как совсем непонятно людям,
путь наш совсем не таков, он труден:
крылья ломать и лететь на чуде.
Мы по-другому любить не будем —
мы принимаем вас всех, по сути.

Мы принимаем в вас всё. До сути.

Только вот
счастья
нам в том
не будет.

Помню землянику — к губам с ладони,
ель над нами, как огромный зонт,
и раскрасневшееся от погони
солнце, не успевающее за горизонт.
Как тогда дыханию не хватало ритма,
как сражалось с рёбрами колотьё…
Как потом, теряясь, бледнела рифма,
выразить не в силах: «Там всё — её» —
ночи, укрывающей и сторожкой,
выводящей звёзды на водопой…
Лето, что не требует поз и пошлин
за своё беспечное — быть такой:
лёгкой, обнимающей тёплый ветер,
зелень, светотени и синеву...

На ненастный год запасаясь этим,
бликом ожидания и живу.

Женщина стоит на балконе, развешивает бельё. У степного ветра ледяные ладони, он рвёт лепестки во дворе моём. И лепестки, кремовые и белые, яблоневые и абрикосовые, сбиваются в стаи, избавляясь от тела, летят, бесконечно розовые в лучах восходящего солнца, летят на восток и на запад,
на юг и на север, и по всей по земле несётся
их исчезающе нежный запах.

Женщина стоит на балконе, ветер рвет бельё у неё из рук. Скоро он станет спокойней, кончится линия, закроется круг. Я стану маленькая, меня позовут домой.
У смерти моей будут руки твои, и взгляд будет твой.

Пахнет невидимыми яблоневыми лепестками. Пахнет водой, бьющейся на причале. Смерть будет качать меня твоими руками, мне очень нужно, чтобы меня качали. Потому что я совсем не герой, ну какой из меня герой. Потому что я ребенок, и кот, и камушек твой ручной.

Женщина стоит в лучах тишины. Лепестки летят на четыре все стороны, рассказать, что никто не хочет войны. На все на четыре стороны, над степными просторами. Истончившиеся до запаха лепестки; их качает ветер и песенку им поёт,
безымянны они, невидимы и легки,
никогда не кончится их полёт.

я просто человек, и мне кажется, ветер что-нибудь мне оторвёт,
порвёт стропы, которыми я привязан к белому куполу над непокрытой моей головой,
и это будет короткий, самый головокружительный на свете полёт,
в конце которого я непременно встречусь с тёплой весенней травой.
а у неё - запах, одуряющий, живой и зелёный,
и липкая кровь спящих эльфов, ждущих подлинного тепла.
над самой землёй на остриях листьев качаются весенние звоны,
которым завидуют самые громкие соборные колокола.
я просто человек, я болтаюсь по свету хрупкой шарнирной игрушкой,
ручки да ножки, мягкое брюшко, пространственный кретинизм
и что-то ещё такое забытое в правом кармане нагрудном,
которое обычно душой называется знающими людьми.
и у ветра свои планы по спасению этой тряпочки,
этого клочка смысла, без которого, говорят, мне не быть собой...
но как бы там ни было, из каких бы фантасмагорий ни был состряпан я,
раз в году мне необходимо встретиться с тёплой весенней травой.
а у неё - тонкие края ещё не стали ножами,
и у каждого листочка столько доверия к солнцу, земле и воде,
что свои глаза, ослеплённые зеленью, начинают казаться ржавыми,
поскольку из них льются слёзы при виде таких вот простых чудес.

...ветер голодным не кормленным псом бросается на снятую обувь,
но замирает у самой поляны, закусив ботиночные края.
а потом, лёжа в тёплой весенней траве, долго смотрим в небо мы оба:
ветер, обнимающий зелёную душу, и тот, кто зовётся - "я".

Прорывается ветер сквозь бойкие струи дождя,
рассекая и двигая, брызгая на мостовую.
Я с весной о любви и о счастье серьезно толкую,
а она куролесит, ни слова упрека не ждя.
Солнце прыгнет за тучи и выглянет: как там, кирдык?
И смеется капелью сверкающей на остановке,
лимузин тормозит, возле лужи на краешке бровки,
и погода меняется жаром на ливень, стык в стык.
Доживает апрель, не меняя характер безумный.

разное

Разве это апрель, если воздух опять остыл
В минус ты(л). И по почкам ударил инеем.
От кофейных чашек сплошь в бурых кругах листы —
Только тем и пишу, только дым, от тоски, и ем.
Да целую в морды снулые чудеса —
Оживайте, милые, я же без вас не выдержу!
И сбываю, по сходной, байки «П(р)оверил сам»
То за плюсик в карму, то за прибавку к имиджу.

Слишком холодно. Даже — чтобы летать во сне.
Самолёт-ковёр снижен рангом до одеяла…
Братец-май, раскольцуй хоть ты этот клятый снег.
Чем могу — помогу, — бессезонье уже достало.

---

---

---

---

---

---

---

---

---

---

---

---