B&P

- Никогда не ходи за порог одна, слышишь, милая Мэри-Энн?
Вересковую пустошь укрыл туман и тяжел аромат его.
Эти стены спасут тебя только тогда, когда ты не покинешь стен.
И минует беда. Утекут года. Не останется ничего.

Сетью троп непротоптанных в сизой мгле ходит смерть. Не уходит смерть,
Беспокойная, скрытая в полусне, горько-сладкая, словно мёд.
Ты слаба, Мэри-Энн. Ты больна, Мэри-Энн. Не спеши под земную твердь.
Не мечтай разорвать этот круг и плен, и о том, что тебя не ждёт.

Там звенящая тишь, там пурпурный мир лезет вверх по босым ногам.
Там взбирается светлый небес сапфир по изменчивым гребням гор.
Моя глупая, глупая Мэри-Энн, не ходи за порог одна.
Не покинь этих стен. Ты больна, Мэри-Энн! Лишь бы делать наперекор. -


- Вересковую пустошь укрыл туман. Он дурманящий, будто яд.
Ходит смерть в ярком пурпуре по горам. Добрым голосом кличет смерть.
Только десять шагов, десять жалких шагов! Ярким пламенем мир объят.
Чтобы выразить это, не хватит слов - как мне хочется с ним гореть!

Горько-сладкие огненные цвета украшают моё окно.
Эти стены спасут меня только тогда, когда незачем будет жить.
"Не ходи, Мэри-Энн, ты больна, Мэри-Энн!". Что ни день - всё одно. Одно.
Это замкнутый круг. Это вечный плен. Им бессмысленно дорожить.

Там звенящая тишь и небес сапфир. Там изменчивый горный лик.
Там ласкающий вереск теплом зефир, полусонная зыбь и мгла.
Вот бы тоже на листья закат ловить и алеть, будто сердолик,
Вот бы корни в подземную твердь пустить, словно дерево, я могла! -

- Никогда не ходи за порог одна, моя милая крошка Бри.
Вересковую пустошь укрыл туман, не коснувшись холодных стен.
Одинокое дерево в море трав клонит голову до земли.
Вот к такому ведет непослушный нрав. Это - глупая Мэри-Энн.

Сетью троп непротоптанных стелет мир яркий пурпур и аромат.
Засыпай, моя милая крошка Бри и, обыденным снам вразрез,
Будет снится тебе неизменный путь, что десяток шагов хранят.

Мэри-Энн прорастает корнями вглубь и её обнимает лес. -

Кайлиана Фей-Бранч

Дни и ночи смешались в чумном году, от разрывов черным-черно.
Тот, который сидит в нечистом пруду, наблюдает за старшиной.
Не осталось патронов и нет гранат, чем вас, гадов, еще стрелять,
старшина ни за что не пойдет назад, под ногами — его земля,
старшине на последней ее черте хоть штыком бы кого-то снять,
он кричит, задыхаясь, про сто чертей и какую-то в душу мать,
медный крестик от пота прилип к груди, и подмоги не жди к утру,
а своих никого, старшина один, а они еще прут и прут.
Тот, который в пруду, потопил двоих, на троих не хватило сил,
и еще вон, смотри, набежало их, будто кто-то сюда просил!
Как тут станешь от смерти спасать людей, если смерти потерян счет?
Кабы правда в пруду было сто чертей, так один, да и тот не чёрт...

Окликает звезда в темноте звезду, ветки шепчутся с тишиной.
Тот, который сидит в нечистом пруду, наблюдает за старшиной.
Там, где был он последним среди живых и последний рубеж держал,
медный крестик давно зеленей листвы, до штыка дотянулась ржа.
Под землею и каска лежит, и кость, в медальоне листок: Рязань.
Изумрудной травой старшина пророс, и цветы у него в глазах,
а в воде отражаются облака, и лягушка свое поет,
а земле расцветать до тех пор, пока старшина стережет ее.
Тот, который в пруду, выдыхает: «смог, без меня перегнул судьбу...» —
и, крестясь, вспоминает слова из трех и пяти нецензурных букв.

Когда тебе плохо - читай стихи,
По книге и наизусть,
От лучших на свете до самых плохих,
И грустные даже - пусть!
Про море и горе, любовь и кровь -
Под нос себе бормоча,
Как тот, кто отчаянно нездоров -
Молитву в последний час.
И даже когда подступает тьма,
Трещит под ногами лед,
Читай! И тогда даже смерть сама,
Дослушав строфу, уйдет.
Пусть будут другие к тебе глухи,
Покуда идут бои...
Какие угодно читай стихи -

(Прошу, не читай мои).

в темном бору раскрывает листки морошка, пляшут во мху неприкаянные огни. я, Туу-тикки, слепила из снега лошадь, белую дикую лошадь чужих равнин. лошадь несет в седле ледяную стужу, год к перелому, хвост распушив, бредет. уши - в шапчонку, шарф затяни потуже, окна закрой и дверь закрепи гвоздем.

бей, барабан, не молчи в темной холодной ночи!

в темном бору серебрятся стеклом побеги, стынет дупло, заброшенное, ничье. снег - он всегда и везде остается снегом, даже когда парит и бежит ручьем. зреет шиповник, в норе барсуки уснули, птицы о зернах с бельчатами говорят. даже у тех, кто родился в разгар июля, в сердце есть капля застывшего января.

бей, барабан, собирай всех у ночного костра!

снег распирает сосуды до зябкой дрожи, красит в голубизну изнутри глаза. я, Туу-тикки, слепила из снега лошадь, лошадь ускачет в буран, не придет назад. в предках у каждого были печные тролли, кто-то, шуршащий под столиком по утрам; так что шагай через вьюгу - она не тронет, ближе к долине увидишь огни костра.

бей, барабан, веселей, веток в огонь не жалей!

что за создания - крылья, хвосты и рожки? зимние тайны знает зима одна. где-то во мраке белая мчится лошадь, песня на хоровод собирает нас. лапы к теплу, шарманки, снежки, заклятья. мох в волосах, взгляд странен и клык остер.
летом ты все забудешь.
так надо, братик.
ну а пока - пусть зимний горит костер.

---

Мой друг уехал в город на Неве.
Чуть раньше я успела впасть в немилость,
И в целом ничего не изменилось
Ни в городе моем, ни в голове
Моей. Не знаю одного:
Что делать с опустевшими руками.
...И полнятся проспекты двойниками
Уехавшего друга моего.

Мой друг на днях уехал в Петербург.
В записке было сказано - надолго.
Я каждый день звоню ему (а толку?).
Я по ночам зову его. А вдруг
Услышит отголосок в стороне.
...И сидя на каком-нибудь Литейном,
В театре, в заведении питейном,
Он на секунду вспомнит обо мне.

Мой друг уехал, слова не сказав,
Бродить по паркам северной столицы.
И если б я могла ему присниться,
То я б уже бежала на вокзал.
...Не сбудется. Я больше ничего
Учусь уже не принимать на веру,
Рассеянно кивая кавалеру,
Похожему на друга моего.

старое кино

Это цитата сообщения ImaginaryOne Оригинальное сообщение

Ольга Булычёва "сезон дождей"

Ж. Н.


Брат, у меня тут бескрайний сезон дождей,
Небо обложено тучами без просвета.
Дни всё короче, а ночи всё холодней.

Я привыкаю терять зонты и друзей -
В общем, хреново заканчивается лето.

Да и от осени можно не ждать чудес,
Лишь облегчения.
Может быть, я дичаю,
Но всё отчаянней хочется смыться в лес,
Взяв с собой лишь сигареты и термос чаю.

Просто уехать от всех, кто тебе знаком.
Только от этой усталости всё острее
Чувствуешь, как обрастаешь уютным мхом.

Знаешь, а я тут всё думаю вот о чём:
Дети мы всё ещё или уже стареем?

Брат, ну скажи мне, об этом ли ты мечтал
В детстве, когда в новый год открывал подарки?

Впрочем, забудь. Кто-то должен кормить кота.
Так что возьми с собой чай.
Погуляем в парке.

(с)

По туманным берегам рассвета,
и по сизым перьям голубиным,
и по щедрым бусинам рябины,
и по змей сентябрьским браслетам

шелестят шаги: уходит лето,
дверь заклинив журавлиным клином.
... Вечность отдает болотной тиной
и смолой сосновою. А где-то

яркое березовое солнце
льет листву на землю, клады прячет.
Тонко плачет лесовик незрячий:

уронил смарагд на дно колодца -
горе, неудача, незадача! -
а смарагд на дне блестит-смеется.

Дракон залетел мне в кухню
Сказал мне: "Не бойсь, я сыт".
Сказал: "Тяжело не рухнуть
Когда левый глаз косит".

Спросил: "Ну, ты как вообще- то?
В чем тонут твои лета?"
"Да так,- отвечаю- тщета
Бессмысленность, суета"

Мы выпили пару пива
Мы выкурили косяк
Он жаловался тоскливо
Что он, мол и так, и сяк

Все крутится. Нет объема
В историях нет души
Что за две недели съемок
Заплатят ему гроши

Просил отделить хоть как- то
Иванушку от меча
Поддержки электората
И принципов палача

В окне был июльский вечер
Дракон мой слегка вспотел
"Ну, ладно,- сказал- До встречи!"
Ругнулся и улетел.

Вновь, осеннею мухой в стекло, бьешься в профиль закрытого блога,
Забредавшая прежде, молчком, за железом и талой водой —
Здесь ютился промозглый апрель одного непутёвого бога,
Выходившего в Сеть по ночам и не знавшего кто он такой.

Ты теряла его столько раз — он менял имена и площадки,
Вечный тысячник и охлофоб, свой порыв не державший в горсти.
Разбиваясь о крайнюю дату, шептала себе: «Всё в порядке,
Я найду — мне грешно не узнать этот нервный, чуть выспренный стиль».

И пускаясь вдогон по цепи виртуальных его инкарнаций,
Характерных до боли примет… собирала рассыпанный паззл,
Изживая внезапную робость свою. Начинало казаться,
Что уже не смертельно — зафрендив, решишься окликнуть: «Я Вас…

Я давно Вас… читаю. Спасибо…» И что, поглощённый курсором,
Этот текст не осыплется, участь своих близнецов разделя.
...Научивший тебя говорить, Он — в наследство — оставил свой норов:
Если нечем дышать — жги мосты и, как феникс, — с нуля…

Командор вернулся на третьи сутки и принес с собою апрельский вечер,
У него за пазухой грелось солнце, в рукаве - птенцы с опереньем синим...
Я об этом знаю, ведь я случайно, ненароком вышла к нему навстречу,
Потому что там, за порогом - стыло, и, наверно, землю украсил иней.

Командор обычно приходит с юга, там тепло, и небо намного ярче.
Там растет трава высотой по пояс, по утрам у ветра полынный привкус..
Командора жестам стараясь вторить, рядом с ним обычно шагает мальчик,
Это значит - снова нашелся кто-то, для кого легенды важнее риска.

Командор вернулся - так светел, счастлив, и как будто - сам стал слегка моложе.
Командор вернулся, затеплил пламя, улыбнулся, вечер согрев собою.
-Знаешь, мальчик... Домом любое место называть впоследствии будет можно,
Но всегда туда возвращайся - слышишь? - где тебя встречают - всегда - с любовью.

знаешь, там, далеко отсюда, во вселенной иного сорта,
длится битва, скользят ботинки на покатых седых камнях.
там - мечи, пистолеты, искры, кто-то - в ржавом плаще потертом,
я не знаю его, но знаю - он сражается за меня.

лязг металла, сверканье лезвий... это глупо, и в чем-то странно,
может, просто извечный принцип "что придумаешь, то твое".
но когда я кусаю губы и сжимаюсь в углу дивана,
он лишь крепче клинок хватает. и встает. и опять встает.

облака закрывают небо. кто ведущий, а кто ведомый?
под ногами хрустят осколки по бесцветной сухой траве,
но когда я стираю слезы, и встаю, выхожу из дома -
там, за гранью миров и истин, глухо рявкает револьвер.

я не помню лицо и имя - знаю взгляд и манеру драться,
тот упрямый напор в атаке, выпад слева - неудержим.
здесь - идет к перелому лето, созревают стручки акаций,
если он продолжает биться, то и я - постараюсь жить.

то, что прячется в нашем сердце, крепче тела, прочнее стали,
по разлитой воде не плачут, по утерянным не скорбят.
и, каким бы ты ни был завтра - одиноким, больным, уставшим,
не сдавайся - пока есть кто-то, кто сражается за тебя.

Там, на сосне, птичьи яйца ворует ласка, ветер играет с осинами в "скрип-поскрип". Рыцарям или драконам - иные сказки, вот о принцессах, пожалуй, поговорим. Все заросло - ни дороги и ни тропинки, платье изорвано в клочья - идти легко. Звери выходят, растерянно смотрят в спину, нюхают воздух, он пахнет чужим щенком.

В песне, как водится, время давить на жалость, плачущей нотой тянуть ее из струны. Вот, мол, такая-сякая, взяла, сбежала, папу расстроила, маму и всех родных. Не выдавали ее против воли замуж, не отказались десятый купить планшет; просто, такая-сякая, взяла, сбежала. Дети, блин, ягодки жизни. Прости, мон шер.

Свернуть
Зреет брусника - как капельки алой краски, где-то над ухом упорный жужжит комар. Просто, когда выживаешь в пространстве сказки, все теоремы Евклида - уже не в масть. Нет, не держали ее в золоченой клетке, не закрывали вуалью ее лица. Просто у мамы на столике туалетном алый цветочек - и старый портрет отца. Просто наследственность, знаете, не игрушка, к делу ее не подклеишь, так хоть пришей; если прабабушка, раньше была лягушкой - то и у бабушки ротик был до ушей. Если прадедушка аистом был полжизни - дедушка вечно грустил и мечтал летать. В сказку дается простая, транзитом, виза: роспись на бланке гербовом, сургуч, печать. Думали, в маму пошла - ну а мать красотка, стольким крутила носы на своем веку... Только, когда вырастают клыки и когти, ты понимаешь, что поздно на маникюр.

Ты понимаешь - лес тянет неодолимо. Лапы, послушные лапы, уносят прочь. Все, чем когда-то жила, проскользило мимо: "мама, прости. Ты же помнила, чья я дочь". В диком лесу звери смотрят, не нападают. Зеркало тихой реки не разбить, увы. Кто-то под шелковой ивой ревет, рыдает, дергает с корнем пучки забывай-травы.

Листья опустятся теплым плащом на плечи: что ж, не придворная мода, но тоже стиль. Да уж, родись бы ты парнем, так было б легче: домик построить, и розы в саду растить. Кухня сама бы готовила мясо с супом, кто-то (за лучшим цветком!) постучался б в дверь... Да уж, девчонке та сказка выходит глупой. Ну их, те розы. Чего уж жалеть теперь.

Дальше? Все плавно, накатанно, будто с горки: миром становится лес, весь зеленый лес. Каждая веточка, почка, во мху иголка, каждый олений и заячий робкий след. Платье не нужно, ночами и мех согреет, ноги прокормят, и зубы не подведут. Шкура линяет к весне, а зимой светлеет, можно хвостищем рыбешку удить во льду. Годы текут, как вода, где один, там девять, годы расческой шерсть серую боронят. Прыгает белка, скрипит мировое древо...

Утром с опушки выходит Иван-царевич, он умудрился как раз потерять коня.

Позже придумают мути: цари, указы, птицы с хвостами, как жар, что поют во сне. Просто, когда выживаешь в пространстве сказки, то понимаешь: границ и пределов нет. Сам напиши свою сказку: улыбкой, болью, памятью, верой, без края, без слова "стоп".

Мчаться тебе по холмам, по лесам привольным, каменный хлеб на двоих догрызать без соли, глади озер синеоких мести хвостом.