И поверил в чудо...
К.Паустовский. Из писем жене
13/V-45
Таня, сейчас четыре часа ночи, мертвая тишина, только стучат часы, я только что вернулся.. после того, как простился с Вами на углу Ордынки, и, может быть, навсегда, на всю жизнь, до смерти унес в памяти, в своем сознании и это бледное Ваше лицо, и улыбку, и голос - все, что заставляет меня думать о Вас непрестанно, мучительно, радостно. Какая-то голубая, лунная, магическая ночь. И глупо говорить о любви (ведь Вам не нужны "объяснения") - глупо, потому что это не любовь. Это - что-то такое огромное, сжимающее сердце, чему я не подберу названия на нашем человеческом языке. Это и дружба, и ощущение чудесной человеческой нежности, и желание следить каждый Ваш шаг, беречь Вас, отдать Вам всю свою заботу, всю радость, всю силу, все то хорошее, что еще, быть может, осталось во мне...
Мне временами хочется умереть - потому что, умирая, я имею право позвать Вас и сказать Вам ту единственную правду, которой я живу сейчас.
Это длится уже давно - с той снежной глухой зимы в Алма-Ате в 1942 году - длится три года. Это так сильно, проверено временем, что я спокойно, не боясь ошибиться и не боясь бессознательно обмануть и себя, и Вас, говорю Вам об этом...
Я напишу еще. Сейчас мне трудно. Может быть, потому, что я понял - вся жизнь была как ожидание Вас и только для Вас мне стоит жить на этом свете...
Это даже страшно.
Не сердитесь на меня, Таня, милая.
Ваш К.Паустовский
19/V-45
Опять глубокая ночь, - я никак не выйду из этих глухих и поздних ночей, опять синеет за окнами рассвет, и кажется, что этот рассвет - единственный в мире, самый томительный, самый прекрасный, потому что вот в это столетие, в этот год, в эту ночь, - и на этом свете живете Вы, Таня. Я благодарен судьбе за то, что живу именно сейчас, в одно время с Вами, и мне страшно от мысли, что могло быть иначе, что на протяжении огромных времен я мог бы не встретить Вас.
Начинаешь верить в судьбу. Она есть. И, пожалуй, ни на какое счастье не променяешь всю эту щемящую тревогу, горечь, необъяснимую печаль и любовь (такую же необъяснимую), которые измучили сердце. Как-будто дыхание чего-то огромного, того, что сильнее смерти, входит в жизнь. В этом есть какая-то непомерная чистота, ясность. И какая-то внутренняя дрожь, какая бывает только холодным, чистым, очень ранним утром, когда еще вся земля спит. Чистота. "Да святится имя твое", - помните?
Как странно, даже страшно, но прекрасно, когда поэзия становится самой жизнью. Это бывает, наверное, раз в сотни лет...
Ваш К.Паустовский
Читать далее...