PS чуть не забыла :) я тут развлекалась как-то, и вот результат :

Заскочила в перерыв..Ну не могу я без вас жить! :)
А тут заказ Дьяволы... Копируй фотки, я их потом сотру, чтобы не засорять дневник :)

:)

День сегодня тяжелый.Очень много работы. Так что появлюсь только вечером... Да, денежка заканчивается, поэтому если вдруг пропаду, не удивляйтесь... Приходится платить за вчерашнее долгое сидение в сети... :)

Пришел любимый, ухожу...
Кстати, прошла тоже тест... :)

[400x150]
Вы Эльф!
Пройти тест "Какой вы расы в мире Саги о Копье - Dragonlance?".

PS Забыла сказать, что я использовала материалы и фотографии из книги "Олег Даль. Дневники. Письма. Воспоминания" и с некоторых интернет-сайтов.

Ладно, мальчики и девочки.. Пошла я в реал... Любимый задерживается на работе, да оно и к лучшему - сейчас сяду смотреть фильм с моим любимым Актером.
Хотела вставить сюда его голос, его песню - не хочет вставляться...
На сон грядущий просто слова из песни, которую исполняет Олег Даль:

Призрачно все в этом мире бушующем,
Есть только миг - за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим,
Именно он называется жизнь.

Вечный покой сердце вряд ли обрадует.
Вечный покой - для седых пирамид,
А для звезды, что сорвалась и падает
Есть только миг, ослепительный миг!

Пусть этот мир вдаль летит сквозь столетия,
Но не всегда по дороге мне с ним.
Чем дорожу, чем рискую на свете я-
Мигом одним, только мигом одним.

Счастье дано повстречать иль беду еще,
Есть только миг - за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим,
Именно он называется жизнь.

***
И ломать меня ломали,
И терзать меня терзали,
Гнули, гнули до земли,
А я выпрямился...

Я не клялся, не божился,
Я легко на свете жил.
Хоть в четыре стенки бился,
Волком на луну не выл...

Можно плюнуть с горки в реку,
Поднатужиться, напрячься
И подпрыгнуть на вершок.
Можно душу человеку
Измолоть на порошок...

Ах, ломать меня ломать...
Ах, терзать меня терзать!..
Олег Даль
Зима, Монино,1981

Фотография сделана в феврале 1981 г, в Москве, дома у О.Д.

Ночь весенняя лунная лунная
Никого
И холодная тишина
А под арками семиструнными
Шёпот
Шёпот и запах вина
Вот и чёрный забор
Извернулся змеёй
Притаился как вор
Как туман над землёй
А напротив
В далёком доме
На решетчато-лунном балконе
Девушка танцевала
В красной как краска
Блузке
Ах как ей узко узко
Словно в железной
Маске
Я музыку смутно гадал
Ту что её кружила
И страшно и страшно
Я вдруг увидал
На плечиках блузка сушилась
И ветер её трепал
(с) Олег Даль

***
Смотри, смотри, пришла луна,
Какая красная ущербная.
Душа - усталая струна
И тихая, как воскресенье вербное.
Там силуэтом мягкий зверь
На подоконнике иконовом,
А позади закрыта дверь,
И тишиной весь мир окован.
И только мерное тик-так,
И мягкие удары ночи.
А на полу лежит пятак
Тяжёлой токчкой в многоточии.
Смотри, смотри, ушла луна,
Такая светлая и тонкая,
Как набежавшая волна
На одинокий берег звонкий.
(с) Олег Даль
1981

(Рецензия на фильм С.Соловьева "Сто дней после детства", отправленная О.Далем в письме к своей теще О.Б.Эйхенбаум)

I
Томление

Разве это было? А если было, то где все это теперь? Почему так сладостно обращаться к далекой памяти детства? К памяти чистой и светлой, как грибной дождь? К памяти радостной, даже если она была грусной?
Память открытия. Память первого прикосновения.
Там был пруд. Там был первый удар солнца. Там есть первая женская жалость. Любовь. Там есть женская мудрость. Вечная. Любовь рождается ударом. Ты очень слабый. Тебе четырнадцать. Жуй кальций. Он укрепляет кости. Тебе нужны очень крепкие кости, чтобы пройти через житейские бури
Кальций укрепляет кости. А как же быть с сердцем?
"Послушай, Нина. Я рожден с душой кипучею, как лава!" Он устал, этот Арбенин. Женя. В тридцать лет.Самый старый в драме "Маскарад", написанной пятнадатилетним Мишей Лермонтовым.
Кальций укрепляет кости. От кальция очень крепкая кисть и сильный удар. Но и челюсти от кальция крепкие.
А сердце?
Память сердца. От чего крепнет эта память? Почему она такая цепкая? Почему она не дает покоя всю жизнь? Почему камень хранит память человеческого сердца? Почему прекрасное живет само по себе и не принадлежит никому?
Пять столетий улыбается Джоконда.
И вечный вальс под аккомпанемент рассвета и заката двух подростков. Их двое во всем мире. И только старые каменные ворота в поле.
И ночь на холодном песке у старого пруда. И рассвет. И новый день. И ушедшее за одну ночь детство. И только память о нем долго не будет давать покоя сердцу.

II

Начало бесконечности

На златом крыльце сидели
Царь, царевич, король, королевич,
Сапожник, портной.
Кто ты будешь такой?
Детская считалка

Человек может иметь все - квартиру, деньги, автомобиль, дачу, собаку, должность, книжный шкаф, книги, ключ от шкафа, ключ от дачи, ключ от машины и ключ от квартиры, где деньги лежат.
Человек может иметь все - восход и закат, первую грозу и первый снег, первую книгу и первую любовь, первую двойку и первые слезы, первую радость и первое разочарование, первое желание и первый стыд.
Но каждый человек имеет свое начало, свое рождение, свое детство - именно свое, неповторимое отрочество, свою собственную, неповторимую юность.
Человек имеет право на неповторимость, на непохожесть.
Человек имеет право на открытие мира.
Человек - это достоинство любого века.
Человек рождается, чтобы умереть. Умереть собственной, не похожей ни на какие другие смертью.
Человек себе не принадлежит.
Человек - принадлежность общая.
Какой ты человек? Об этом фильм "Сто дней после детства" режиссера Сергея Соловьева.

Олечка! Это рецензия. Пожалуйста, перепечатай в трех экземплярах с полями. Если сможешь отредактируй. За сим целую.
ьтяз йовт Гело (читай наоборот)

***
Почему я люблю вот эти
Затворённые дворы...
Там теперь не играют дети
И не точатся топоры.
Не метёт метель спозаранку,
Не кружит на снегу трико,
Не хрипит по утрам шарманка,
И не пахнет прокисшим вином.

Это было дано и недавно...
Скрип саней, хрип коней,
Серых стен полотно,
А на них, как в японском театрике,
Одинокие тени людей.

Почему же мне так хорошо
Упираться взглядом в стену?

Может время моё пришло?
А сейчас моя память в плену?!
Недовыстроенный витраж...
Так похожий на пелену...
настоящее что, мираж?..
(с) Олег Даль

***
Я плыву на пароходе -
Пароходик - параход...
В Гибралтаровом проливе
Перейду на тихий ход!

И услышу эхо дятла,
Чистый снег в ладонь возьму,
Чёрность сосен, словно клятву,
Тихим словом оборву.

Снег падёт, и ветка стынет,
Дятел песню оборвёт,
Гибралтар меня покинет -
Параходик - параход...

Море, море, горе, грёзы
И лазурь твоя краса.
Память шёпотом берёзы
развевает паруса.

То ли тучки пробегают,
То ль берёзы в даль бегут...
И собаки тихо лают,
Словно вечность берегут.
Зима.Монино.1981 г

Гурченко: "Из-под запрета появился на экранах "Отпуск в сентябре" (Даль так и не дождался своего успеха в этой роли). Я села у телевизора, отключила телефон. Ни видеть, ни слышать никого не хотелось. Не отрываясь смотрела на Олега: Боже мой, какое трагическое ощущение невозможности, а может, и нежелания поправить судьбу. Сколько же в нем накопилось!.. Кончился фильм. И надо было... В общем, надо было как-то продолжать жизнь. Умыла холодной водой лицо, кипятком отогрела руки, включила телефон. И сразу звонок. Юра Богатырев... Он рыдал! Он захлебывался! Столько признаний! Ему! Друг другу! Кому-то это покажется ненормальным, до болезненности странным. Так и есть: актер - это болезнь...

Быть может, давно с такой силой не ощущали мы масштабы постигшей нас утраты, а за ней - масштабы иных утрат, которыми мы расплатились и расплачиваемся за годы, когда наши кони, по Высоцкому, "влекли нас сонной державою, что прокисла, опухла от сна..."

Помоги и спаси,
О, Господи.
Сбереги и укрой,
О, Господи.
Мягким снегом меня занеси, Господи.
И глаза свои не закрой, Господи.
Погляди на меня,
О, Господи.
Вот я весь пред тобой
О, Господи.
Я живу не клянясь,
О, Господи.
Подари мне покой,
О, господи.

Олег Даль

Зима, Монино, 1981 год

1 марта 1981 года он приехал в Киев на кинопробы и поселился в гостинице. А дальше... Из записок тещи:
"...Мы осиротели! Сколько раз я сидела и думала: где-то наш Алечка? Скоро ли придет, насколько пьян и не угрожает ли ему опасность? Сейчас знаю, где он, и знаю, что ему ничто не угрожает. Что же лучше? Ах, нет! Пусть бы пил - все равно перестал бы, он слишком любил свой дом, мир в доме, Лизу... Всякая нечисть живет, а наш светлый, дорогой, наш маленький так жестоко выхвачен из жизни, так рано сбит с ног... Видеть, как родной человек умирает, страшно. Не видеть и не знать, как это произошло, тоже страшно. Страдал ли он? Почувствовал ли? Почему он лег? Почему не позвал кого-нибудь? Не хотел? Или не успел? Не выдержало сердце? Сколько их, талантливых, неповторимых, стали жертвами собственной славы и собственной слабости: Петр Алейников, Сергей Гурзо, Валентина Серова, Володя Высоцкий...

Хоронили Олега как Народного. Как много появилось в печати прекрасных слов о нем. Страшная закономерность - говорить о таланте открыто, потому что его уже нет!

А весь стиль нашего дома стал иной - без радости, без юмора, без удивленья, без восхищенья, без какой-то особой атмосферы, которую рождал талант. Мы с Лизочкой обледенели сердцами. Жизнь тускла, как лампочка в 15 свечей. Но ведь жили же люди и при одной свече. И к этому надо приноровиться!..

1 января 1984 года. Вот и встретили Новый год. Тихо, вкусно, грустно. Посмотрели "Ночь ошибок", побывал у нас Олежечка - милый, красивый. На полтора часа живой...

...Почему так мало было друзей у него? Ведь он знал много хороших и умных людей. Преклоняясь перед Бельмондо и Габеном, всегда говорил:

- У нас есть не хуже! Но там легче Габену стать Габеном, чем у нас Буркову доказать, что он великий актер. "С трудом" знают у себя в стране, а уж где-то на Западе, в Америке...

Он был ребячлив и, как ребенок, защищался от жизненной скверны неумело, тратя нервы впустую, обижаясь и обижая других. Был ревнив. Нет, он не жену ревновал, он не пускал в свою домашнюю жизнь никого. Когда был свободен, предпочитал сидеть дома и смотреть телевизор (или "сквозь телевизор", если не было ничего интересного). Болел за московское "Торпедо", слово "гол" кричал полным голосом. Смотрел, сажая нас рядом, какие-нибудь ужасные спектакли (например пьесы Софронова) и фильмы, говоря при этом: "Врагов надо знать". Эта фраза касалась и выступлений политиков: он слушал Брежнева (с возмущением). Любил смотреть "В мире животных" и "Клуб кинопутешествий": при нашей скудости впечатлений от "вольных поездок" не упускал случая посмотреть на иные страны и тамошних зверей. Одна из главных книг его детства - "Рассказы о животных" Сетон-Томпсона, потом он перенес обожание на Джеральда Даррела. В детстве любил зоопарк - взрослым эти жестокие заведения уже не посещал. Но помнил об особом чувстве к бегемоту - огромному, смешному, добродушному, никому не приносящему вреда животному (со временем у Олега собралась приличная коллекция игрушечных бегемотиков). Животные отвечали взаимностью, это видно и на экране: они безбоязненно идут к нему в руки. Если бы у нас был домик на природе, благодаря Олегу он быстро оброс бы живностью: кошками, собаками, коровами, лошадьми. Гибель коня Федьки на съемках фильма "Как Иванушка-дурачок за чудом ходил" страшно потрясла его...

А какая была у нас "Наша газета"! Началось с того, что Олегу понравился глупый заголовок в "Огоньке". Потом мы взяли лист ватмана и стали прикреплять к нему булавочками смешные вырезки или печатать на машинке свои сочинения. Приходя домой, Олег всегда смотрел, что новенького на "газетной стене", смеялся. Только прочитав вызванное его "загулом" открытое письмо, промолчал. Потому что ну что ж ему было ответить? Заверять он нас ни в чем не мог...

"Наше маленькое-маленькое государство обращается к своему правительству с призывом не обижать себя и свой народ! Жизнь главы государства, его здоровье, ум, красота - это наше всеобщее благополучие.

Предельно огорченный народ"

Мы были не те люди, которые выясняют отношения с помощью "Ты пришел такой-сякой!".

Даль так часто опускался и так сильно возвышался... А ведь вся эта амплитуда остается в душе. Когда весной 1980-го Владимир Трофимов привез сценарий об Александре Блоке, дверь ему открыл измученный, с запавшими глазами человек, в котором было трудно узнать лучистого, всегда элегантно-подтянутого Даля. Разговор был тяжелый: "Я очень хочу, но, наверное, не смогу взяться за эту работу..."

Иногда он брал в руки карандаш или фломастер и набрасывал этюд: вид из окна, кошка Кенька, лики святых, автопортрет... Может быть, когда-нибудь он обратился бы к настоящей живописи, а так эта его страсть была "живописью между прочим".

Однажды Старшая Кенгуру (так он звал тещу в отличие от жены - Младшей Кенгуру) предложила позвать дядьку, чтобы он законопатил швы и щели: "А то стекла так замерзают, ничего не видно".

- Ни в коем случае! Ты что, Оля? Мороз такие потрясающие узоры рисует, а солнце их дополняет... Не надо никакого дядьки!

К сожалению. не получается вставить в дневник отрывки из моноспектакля - слишком большой объем, но если кому-то это интересно, загляните сюда: http://prompter.narod.ru/artists/dal/dal_in.htm,
там есть четыре стихотворения из этого моноспектакля...

А детская мечта все-таки сбылась: в телеспектакле "По страницам журнала Печорина" у Эфроса Олег сыграл своего любимого героя (1977 год). В 1841 году навсегда захлопнулись двери за Лермонтовым, спустя ровно сто лет они распахнулись перед Далем. Совпали цифры, совпали "группы крови" и эпох, и этих натур. Ах, какой шквал писем обрушился на Всесоюзное радио в 1987 году после моноспектакля "Наедине с тобою, брат..." по знакомым всем Бог знает с какого возраста стихам! "Это исповедь - поэта ли Лермонтова, актера ли Даля или кого-то третьего, возникшего из их единства!" Когда Олег читал "Мцыри", приходилось сдерживаться, чтобы не зареветь. Казалось, он сам был этим мальчиком, и все, что он рассказывает, происходило с ним.

Ираклий Андроников очень хвалил - Олег был счастлив. В Тарханах он добился разрешения открыть семейный склеп, где похоронен поэт, и долго оставался в подземелье, возле надгробия, наедине с прахом. О чем он думал тогда?..

Сотрудники Музея А.С. Пушкина однажды заметили удивительное внешнее сходство артиста с В.И. Далем. Не потомок ли он литератора, лингвиста, врача, друга Пушкина? В архивах подтверждений не нашлось, но судебная экспертиза на основе тщательного сравнения пришла к выводу о бесспорной принадлежности В. и О. Далей к знаменитому роду: Олег - правнук Владимира Ивановича в пятом колене по побочной линии (его прапрапрапрапрабабушка жила в Луганске, куда не раз наезжал "Казак Луганский"). Так что писательский талант актера не случаен (его стихотворения, рассказы, эссе - это жизнь после смерти), как не случайна тяга к "любимым мертвецам".

...На диванчике в кабинете Пушкина лежит ящик с дуэльными пистолетами. Олегу позволили подержать их. Обрадовался по-детски: "Я бы в те времена и до двадцати не дотянул. Пришлось бы через день драться". Возможно, в эти минуты он думал о "Мосфильме". В свое время Олег отказался от съемок в "Экипаже" (мирно решив вопрос с режиссером А. Миттой), и заведующий актерским отделом Адольф Гуревич затаил злобу на строптивца. Когда Даля назначили на главную роль в фильм "Незваный друг", Гуревич дал волю "благородному" гневу: "Да кто вы такой? Воображаете, что артист, а вас знать никто не знает. Вон Крючков приезжает в другой город, так движение останавливается. А вы... просто рвач!.."

Когда Олег записывал события в дневник, он обычно давал определение дню - по состоянию, в котором тот был прожит. Этот был день самосуда: "Жрал грязь и еще жрал грязь. Подонки, которых не принимаю, хохотали мне в лицо". Были в дневнике дни черные и серые, дни опустошения и разочарования, дни размышлений и аналогий... И молитва: "Господи, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, дай душевный покой принимать то, что изменить мне не под силу, и дай мудрость всегда отличать одно от другого". Его кодекс чести включал отвагу мысли и готовность расплаты за право не только мыслить, но и поступать по велению совести.

Когда это не удавалось, горечь пытался залить горькой. Посредственности-"сальери" прикидывались искренними друзьями. "От гения отскакивает, - убеждали они. - Тебе все можно. Подумаешь, съемка. Сыграешь ты ему..." (дальше следовала кличка режиссера). О походах в рестораны ВТО, ЦДЛ Олег дома не рассказывал: там он главным образом пил, а не ел. Это была возможность общения и свободной выпивки, когда ничьи глаза его не укоряли. Дома же видел в Лизиных и тещиных глазах тревогу из-за каждой следующей рюмки: сколько нальет, как выпьет. После страшных запоев-перепоев он переходил на пиво, но употреблял его в таких количествах, что из тоненького молодого человека делался пузатым мужиком. Пьянеть от пива - это еще хуже, чем от водки. На юге они с Лизой покупали иногда молодое вино, но Олег не был ни знатоком, ни ценителем, для него на первом месте была водка, водка и еще раз водка. Он боролся с собой, пытался себя ограничивать, вшивал "торпеды". Тогда семья вела роскошную жизнь с милым, умным, очаровательным человеком - прежний Олег исчезал, словно его и не было... Это новый Олег двигался по комнатам Тригорского и Михайловского и так прикасался к вещам Александра Сергеевича, что ни один самый придирчивый зритель не ощущал панибратства актера с великим поэтом. Безошибочное чувство меры, дистанции!

Без театрального костюма, без грима, спокойно-взорванный, он временами казался Пушкиным, как бы приснившимся Пушкину.

Он был "отдельным" человеком. Рядом с высоким пониманием искусства в нем были и безалаберность, недисциплинированность, анархичность. Но он мог все - это общепризнанно. И однако же не было Ромео, Мышкина, Хлестакова, Дон-Жуана, Моцарта, Подколесина... Эфрос заикался о Гамлете - Даль отказался. Из-за возраста. Многие полагают, что принца датского можно играть и толстому, и лысому старперу, Олег же щепетильно считал эту роль молодой. В кино ему везло, казалось, больше, его там ценили, и картину "Вариант "Омега" среди своих звали "Вариант Олега". Но в какой-то момент в инстанциях фамилия Даль дополнила список актеров, которых желательно не снимать.

А он не исчерпал себя, поэтому пошел во ВГИК преподавать, соглашался на сценарии, на которые не хотел соглашаться. Оставался человеком, готовым поверить. Иногда фортуна поворачивалась к нему лицом. Даль и Высоцкий - самые интересные из актеров 70-х - создали в "Плохом хорошем человеке" замечательный человеческий и чеховский дуэт. Иосиф Хейфиц вспоминает письмо Олега: "После Володи останутся его песни, а после меня - мои фильмы. Мне бы так хотелось оставить по себе хорошую память". В Малый театр пришел от отчаяния - "словно в нелюбимый дом вернулся". Возможно, в подсознании билась мысль: жить осталось мало, так хоть похоронят по-человечески. Из дневника: "Нет, не вписываюсь я в их "систему", систему лжи и идеологической промывки мозгов. Чувствуют врага в искусстве". Борис Львов-Анохин, ставивший "Фому Гордеева", запомнил: "Слова роли у него лились и клокотали, как хлынувшая горлом кровь". И еще: "На одной из репетиций Олег словно невзначай сказал: "Вот сыграю Ежова, если сыграю, конечно, и в июне уйду". (Шел 1981 год...)

Хейфиц хранит еще одно, довольно веселое письмо Олега, которое завершал рисунок - могила, крест и тропинка: "Это - мой путь". Комментарий режиссера: "Сохранись в нашем веке дуэли, Олег погиб бы в том же возрасте и даже раньше, только иначе. От пули окружавших его ничтожеств. От ненависти к его укоряющему гению, к его худой и сутулой фигуре, которая не сгибалась ни перед кем. Гибель таких художников, как Даль и Высоцкий, была трагически неизбежной".

Друзья запомнили фразу Олега - словно крик души: "Не надо меня врачевать - уже не поможет. В сущности, я не хочу больше ни сниматься, ни играть в театре". Лишь Бог знает, какие крушения совершались у него внутри. Переходы из театра в театр - он думал сначала, что это случайность и что где-то по-другому. Время показало: так было повсюду.

В памяти тещи отпечаталось свое: "Почему-то он стал носить деньги в сберкассу, чего не делал раньше: на дом все равно не накопить, на машину тоже. Но аккуратно вносил по 200-300 рублей".

Еще не появилось особое определение - "загадка Даля". Появится, когда он уйдет, молча, унеся с собой свою тайну. И Валентин Гафт скажет пронзительные слова: "Мне его уход из жизни показался естественным. Неестественно, что мы оставались жить".