Даниил Хармс
Удивительная кошка

Несчастная кошка порезала лапу,
Сидит и ни шагу не может ступить.
Скорей, чтобы вылечить кошкину лапу,
Воздушные шарики нужно купить.

И сразу столпился народ у дороги,
Стоит и кричит, и на кошку глядит.
А кошка отчасти идет по дороге,
Отчасти по воздуху плавно летит.

Котята
На свете есть котята -
Касьянка, Том и Плут.
И есть у них хозяйка,
Не помню, как зовут.
Она котятам варит
Какао и компот.
И дарит им игрушки
На каждый Новый год.

Котята ей находят
Пропавшие очки
И утром поливают
Укроп и кабачки.
Котят купить просили
Продукты на обед,
Они сходили в город
И принесли ... конфет.

Натёрли пол на кухне
Касьянка, Том и Плут.
Сказали : "Будет кухня-
Совсем замёрзший пруд".
И весело катались
По кухне на коньках.
Хозяйка от испуга
Сказала только :"Ах!"
Котята за капустой
Ходили в огород.
Там у капустных грядок
Им повстречался крот.
Весь день играли в жмурки
Котята и кроты.
А бедная хозяйка
Грустила у плиты.

Косили на опушке
Касьянка, Плут и Том.
Нашли в траве щеглёнка
С оторванным хвостом.
Они снесли больного
К щеглихе-маме в лес
И сделали припарки,
Примочки и компресс.
Ходили как-то к речке
Касьянка, Том и Плут,
Проверить, хорошо ли
В ней окуни живут.
Приходят, а у речки
Лежит старик судак
И до воды добраться
Не может сам никак.
Скорей беднягу в воду
Забросили они
И крикнули вдогонку:
"Смотри не утони!"
Сказала раз хозяйка:
"Схожу куплю букварь.
Неграмотный котёнок-
Невежда и дикарь".
И в тот же вечер дружно
Уселись за столом
И выучили буквы
Касьянка, Плут и Том.
А после, взявши ручки
И три карандаша,
Такое сочинили
Послание мышам:
"Эй, мыши-шебуршиши,
Бегите из-под крыши,
Бегите из подвала,
Пока вам не попало."

И подписались все потом:
"Касьянка, Плут и Том"

Ирина Токмакова

Самуил Маршак
Котята
Два маленьких котенка поссорились в yглy
Сердитая хозяйка взяла свою метлy
И вымела из кyхни дерyщихся котят
Не справившись при этом, кто прав, кто виноват.

А дело было ночью, зимою, в январе.
Два маленьких котенка озябли во дворе.
Легли они, свернyвшись, на камень y крыльца,
носы yткнyли в лапки и стали ждать конца.

Но сжалилась хозяйка и отворила дверь.
- Нy что, - она спросила, - не ссоритесь теперь?

Прошли они тихонько в свой yгол на ночлег,
Со шкyрок отряхнyли холодный, мокрый снег
И оба перед печкой заснyли сладким сном.
А вьюга до рассвета шyмела за окном.

Рывина Елена

И летели листовки с неба
На пороги обмерзших квартир:
«Будет хлеб! Вы хотите хлеба?
Будет мир! Вам ведь снится мир?»
Дети, плача, хлеба просили –
Нет страшнее пытки такой!
Ленинградцы ворот не открыли
И не вышли к стене крепостной.
Но тогда летели снаряды,
Бомбы здания рвали в куски,
И без крика падали рядом
Дети, матери, старики.
А живые? Живые жили,
И вставали, и шли за водой,
Но ворота они не открыли
И не вышли к стене городской.
Без воды, без тепла, без света,
День, который похож на ночь.
Может, в мире и силы нету,
Чтобы все это превозмочь!
Умирали – и говорили:
Наши дети увидят свет! –
Но ворот они не открыли,
На колени не встали, нет!
Вот в осенней уже позолоте
Город наш величав и хорош.
Петр построил его на болоте,
А прочнее земли не найдешь!
1943 г.

Спою тебе, родной

Синеглазая девчонка
Девяти неполных лет...
Льётся песня нежно, звонко
На больничный белый цвет.

И под звуков переливы
Чьи-то братья и отцы
Вспоминают дом счастливый,
Просят спеть ещё бойцы.

«Я спою, — в ответ девчонка, —
Низко голову склонив,
— Вот, пришла нам похоронка...
Но я верю: папа жив!

Может, кто из вас случайно
Папу где-нибудь встречал?
Где-то там, в сторонке дальней,
Вместе с папой воевал?»

И как будто виноваты
В том, что живы до сих пор,
Вдруг отводят все солдаты
От девчонки малой взор.

Проглотив слезу украдкой,
Вновь поёт до хрипотцы,
И, по-взрослому, солдаткой
Кличут девочку бойцы.

Бесконечно петь готова
Песни раненым она,
Но при этом спросит снова,
А в ответ лишь тишина.

И однажды, как награда,
Весь изранен, но живой,
Папа, милый! Вот он, рядом!
«Я спою тебе, родной!»
(Л. Шмидт)

Стихи о почтальонке

Ей пятнадцати нет. Девчонка.
Невысока и очень худа.
Письмоносица, почтальонка,
По прозванию Нюрка-беда.

В зной и в слякоть, в метель со стужей
С сумкой кожаной наперевес
Разнести Нюрке почту нужно
По пяти деревенькам окрест.

Дома двое младших братишек,
Мать болеет почти уж год.
Слава Богу, отец с фронта пишет –
Ждут и верят, что он придет.

Он придет, и все будет как прежде,
Как в далеком-далеком вчера.
Не лиши только, Боже, надежды…
И опять на работу пора.

Ребятишкам – картошка в печке,
Ей с утра – с сумкой наперевес.
А что впроголодь…Бегать легче
По пяти деревенькам окрест.

В деревнях – старики да дети,
Бабы – в поле, то сеют, то жнут.
Почтальонку вдали приметят
И с сердечной тревогой ждут.

Треугольник – живой! Удача!
Коли серый казенный конверт –
Замолчат, закричат, заплачут…
И померкнет в глазах белый свет…

Защемит у девчонки сердчишко
От людского горя и бед…
Тяжела эта сумка слишком,
Если там от беды привет.

Вести черные – похоронки,
Горя горького череда.
Письмоносице, почтальонке
Без вины дали имя – Беда.

Малолетка еще, девчонка –
Только в косах полно седины.
Письмоносица, почтальонка,
Разносящая вести с войны.
(Т. Черновская)

Баллада о кукле

Груз драгоценный баржа принимала –
Дети блокады садились в неё.
Лица недетские цвета крахмала,
В сердце горе своё.
Девочка куклу к груди прижимала.

Старый буксир отошёл от причала,
К дальней Кобоне баржу потянул.
Ладога нежно детишек качала,
Спрятав на время большую волну.
Девочка, куклу обняв, задремала.

Чёрная тень по воде пробежала,
Два "Мессершмита" сорвались в пике.
Бомбы, оскалив взрывателей жала,
Злобно завыли в смертельном броске.
Девочка куклу сильнее прижала...

Взрывом баржу разорвало и смяло.
Ладога вдруг распахнулась до дна
И поглотила и старых, и малых.
Выплыла только лишь кукла одна,
Та, что девчурка к груди прижимала...

Ветер минувшего память колышет,
В странных виденьях тревожит во сне.
Сняться мне часто большие глазища
Тех, кто остался на ладожском дне.
Снится, как в тёмной, сырой глубине
Девочка куклу уплывшую ищет.
(А. Молчанов)

Тихвин, 14 октября 1941 года

Они были уже далеко от блокады –
Вывозимые в тыл ленинградские дети.
Где-то там, позади артобстрелов раскаты,
Вой сирен, стук зениток в прожекторном свете,

Надоевшие бомбоубежищ подвалы,
Затемненных домов неживые громады,
Шёпот мам на тревожном перроне вокзала:
"Будет всё хорошо, и бояться не надо!..."

А потом путь по Ладоге, штормом объятой,
Волны, словно таран, били в баржи с разгона.
Наконец, твёрдый берег – уже за блокадой!
И опять пересадка, и снова в вагоны.

Они были уже далеко от блокады,
Всё спокойней дышалось спасаемым детям,
И стучали колёса: "Бояться не надо!
Бояться не надо! Мы едем! Мы едем!"

Поезд встал, отдуваясь, на станции Тихвин.
Паровоз отцепился, поехал пить воду.
Всё вокруг, как во сне, было мирным и тихим...
Только вдруг крик протяжный за окнами: "Воздух!"

"Что случилось?" – "Налёт. Выходите быстрее!.." –
"Как налёт? Но ведь мы же далёко от фронта..." –
"Выводите детей из вагонов скорее!.."
А фашист уже груз сыпанул с разворота.

И опять свист и вой души детские рвали,
Словно дома, в кошмарной тревог круговерти.
Но сейчас дети были не в прочном подвале,
А совсем беззащитны, открыты для смерти.

Взрывы встали стеной в стороне, за домами.
Радость робко прорвалась сквозь страх: "Мимо! Мимо!"
И душа вновь припала к надежде, как к маме –
Ведь она где-то рядом, неслышно, незримо...

А над станцией снова свистит, воет, давит,
Бомбы к детям всё ближе, не зная пощады.
Они рвутся уже прямо в детском составе.
"Мама!.. Ты говорила: бояться не надо!.."

Есть на тихвинском кладбище, старом, зелёном,
Место памяти павших героев сражений.
Здесь в дни воинской славы склоняются знамёна,
Рвёт минуту молчанья салют оружейный.

А в другой стороне в скромной братской могиле
Спят погибшие здесь ленинградские дети.
И цветы говорят, что о них не забыли,
Что мы плачем о них даже в новом столетье.

Помолчим возле них, стиснув зубы упрямо,
Перечтём вновь и вновь скорбный текст обелиска,
И почудятся вдруг голоса: "Мама! Мама!
Приезжай, забери нас отсюда! Мы близко!.."
(А. Молчанов)

Мальчик из села Поповки

Среди сугробов и воронок
В селе, разрушенном дотла,
Стоит, зажмурившись ребёнок –
Последний гражданин села.
Испуганный котёнок белый,
Обломок печки и трубы –
И это всё, что уцелело
От прежней жизни и избы.
Стоит белоголовый Петя
И плачет, как старик без слёз,
Три года прожил он на свете,
А что узнал и перенёс.
При нём избу его спалили,
Угнали маму со двора,
И в наспех вырытой могиле
Лежит убитая сестра.
Не выпускай, боец, винтовки,
Пока не отомстишь врагу
За кровь, пролитую в Поповке,
И за ребёнка на снегу.
(С. Маршак)

Cтихотворение Ильи Малышева из газеты «Пионерская правда» №74-1989г. « Дети мечтали о корочке хлеба».
Дети мечтали о корочке хлеба


Девять страничек. Страшные строчки.
Нет запятых. Только черные точки.
«Умерли все». Что поделать? Блокада.
Голод уносит людей Ленинграда.


Жутко и тихо в промерзшей квартире.
Кажется, радости нет больше в мире.
Если бы хлебушка всем по кусочку,
Может, короче дневник был на строчку.

Маму и бабушку голод унес.
Нет больше силы. И нет больше слез.
Умерли дяди, сестренка и брат
Смертью голодной. Пустел Ленинград.

Умерли все. Что поделать. Блокада.
Голод уносит людей Ленинграда.


Тихо в квартире. В живых – только Таня.
В маленьком сердце – столько страданья.
«Умерли все». Никого больше нет.
Девочке Тане – одиннадцать

Я расскажу вам, что было потом.
Эвакуация, хлеб и детдом,
Где после голода, всех испытаний
Выжили все. Умерла только Таня.

Девочки нет. Но остался дневник –
Детского сердца слезы и крик.
Дети мечтали о корочке хлеба,
Дети боялись военного неба.

Этот дневник на процессе Нюрнбергском
Был документом страшным и веским.
Плакали люди, строчки читая.
Плакали люди, фашизм проклиная.

Танин дневник – это боль Ленинграда.
Но прочитать его каждому надо.
Словно кричит за страницей страница:
«Вновь не должно это все повторится!»

Панамки
Муз. и сл.: Михаил Шелег

На полянке детский сад, чьи-то внучки, дочки.
И панамки их торчат, словно белые грибочки.
Ах, какая благодать! Небеса теплом согреты,
До реки рукой подать, до реки рукой подать.
До войны одна неделя.

Вой сирены, Ленинград, орудийные раскаты.
Уплывает детский сад, от блокады, от блокады.
А у мам тоска тоской по Илюшке и по Анке,
По единственной такой, по единственной такой
Уплывающей панамке.

Кораблю наперерез огневым исчадьем ада
Мессершмита чёрный крест воспарил над детским садом.
На войне как на войне - попаданье без ошибки...
И панамки на воде, а панамки на воде,
Словно белые кувшинки...

Люди, люди, неужель это снова повторится?
Люди ,люди, им уже было б каждому за тридцать!
Тот же луг, и та река, детский щебет на полянке...
И клубятся облака, и клубятся облака,
Словно белые панамки.

Десятилетний человек

Крест-накрест синие полоски
На окнах съёжившихся хат,
Родные тонкие берёзки
Тревожно смотрят на закат.

И пёс на тёплом пепелище,
До глаз испачканный в золе.
Он целый день кого-то ищет
И не находит на селе...

Накинув старый зипунишко,
По огородам, без дорог,
Спешит, торопится парнишка
По солнцу - прямо на восток.

Никто в далёкую дорогу
Его тепплее не одел,
Никто не обнял у порога
И вслед ему не поглядел.

В нетопленной разбитой бане
Ночь скоротавши, как зверёк,
Как долго он своим дыханьем
Озябших рук согреть не мог!

Но по щеке его ни разу
Не проложила путь слеза.
Должно быть, слишком много сразу
Увидели его глаза.

Всё видевший, на всё готовый,
По грудь проваливаясь в снег,
Бежал к своим русоголовый
Десятилетний человек.

Он знал, что где-то недалече,
Быть может, вон за той горой,
Его, как друга, в тёмный вечер
Окликнет русский часовой.

И он, прижавшийся к шинели,
Родные слыша голоса,
Расскажет всё, на что глядели
Его недетские глаза.

Автор неизвестен

Послевоенное

Это детское счастье озноба и жара -
Ноги ватные - вовсе не выйдешь.
А в гранёном стакане остатки отвара,
И бабуля мурлычет на идиш.
Я тихонечко плачу – для полной картины,
А на стенах – разводы и тени...
Мамин голос: «Спасибо, что не скарлатина!
Полетели, дружок, полетели»
И несёт, прижимая несильной рукою,
Всё по кругу, куда же ей деться.
И блокадная память зовёт, беспокоя...
Питер. Послевоенное детство.

Ян Бруштейн

Полева Настя
"Кошка"

Моя кошка больна смертью,
Моя кошка умирает.
Слезы кончились. Нам скучно,
Мы устали ждать финала.

Слишком долго мы любили,
Чтобы все еще любить.
Моя кошка умирает,
Слишком долго, слишком долго.

Моя кошка больна смертью,
Моя кошка умирает,
Ей не страшно, ей не больно,
Мне не грустно, мне не жалко,

Ей сегодня на помойке
Вспашут тело червяки.
Моя кошка умирает,
Спи спокойно, Бог с тобою

Поучает волчица волчат
Наставляет, сурово рыча,
Строго волчьим законам уча.
Но один делал то, что нельзя.

Из темного леса нельзя выбегать,
С лисенком дружить и с зайчонком играть,
При виде чужого нельзя не рычать,
Чужого за друга нельзя принимать.

Волк-отец поучает волчат
Наставляет, сурово рыча,
Строго волчьим законам уча.
Но один делал то, что нельзя.

Нельзя волку верить вообще никому,
Пощады давать даже раненому,
Нельзя не добить в стае тех, кто ослаб,
Нельзя забывать: в жизни каждый - твой враг.

Вожаки поучают волчат
Наставляют, сурово рыча,
Строго волчьим законам уча.
Но один делал то, что нельзя.

Нельзя вожаку не отдать свой кусок.
Вожак прав всегда - это главный урок!
Ему должен все и всегда уступать -
Волчицу, добычу и право рычать.

Не усвоил волчонок закон.
Дрался с тем, с кем нельзя и дружил.
Он врагов столько в стае нажил,
Что был изгнан из стаи он вон.

Не смог одиночкой прожить бы свой век.
Спасибо, его научил человек
По волчьим законам сверять каждый шаг,
И помнить всегда: в жизни каждый - твой враг.
Вот так!

Автор неизвестен

Рыжий кот уходит по улице и в глазах у него тоска.
Позади несутся вопли, что, мол, нет управы на кошака.
Но коту не нужна управа, и мэрия не нужна –
Рыжий кот уходит по улице, и в глазах у него весна.

Старый кот уходит по улице. Шрамов, кажется, чересчур –
Не хватает уже обаяния вон на тех полосатых дур,
И сцепиться с наглым молодняком уже не с лапы и не хвоста...
Старый кот уходит по улице, и в глазах его – пустота.

Но весна такое мурлыкает – позабудешь, что пессимист,
Как на вкусную крысу, набросишься на шуршащий высохший лист,
Хм, и лапы – что ныть-то? – на месте, и ещё кой-что... голова!
Рыжий кот уходит по улице, и весна уже вновь права:

Всем кошачьим выдаст томление, и тепло от нагретых крыш,
И отваги без сожаления, и лукаво-дерзкой игры,
А что раны потом зализывать – разве думать о "потом"?
Рыжий кот уходит по улице. Кто же знает, что будет с котом?
Танда Луговская

Черный котенок сидел на снегу и плакал –
Выгнали вон под самое рождество,
Но проходили мимо Вильгельм и Якоб,
Сжалились – и домой унесли его.

По коридорам низким и полутемным
Бродит – прижаты уши и дыбом шерсть.
Это, конечно, дом – говорит котенок, -
Но для чего им кот, если нет мышей?

Есть мышеловки – сыр в них отменно высох,
Пыль оседает, дыры в полу сквозят,
И человечки ростом не больше крысы –
Эльфы – но этих ловить и давить нельзя.

Скоро начнут посудой на кухне звякать,
Стряпать пирог, чужой наводить уют.
Выйдут из кабинета Вильгельм и Якоб,
Сядут за стол и всем молока нальют.

Спальня тесна и сумрачна, словно келья,
Простыни по-кошачьи перекроив,
Тычется носом то в Якоба, то в Вильгельма,
К полному удовольствию всех троих.

Автор неизвестен

...Я разогнал собак. Она еще
Жила. И крови не было заметно
Снаружи. Наклонившись, я сперва
Не разглядел, как страшно искалечен
Несчастный зверь. Лишь увидав глаза,
Похолодел от ужаса. (Слепит
Сиянье боли.) Диким напряженьем
Передних лап страдалица тащила
Раздробленное туловище, силясь
Отнять его у смерти. Из плаща
Носилки сделал я. Почти котенок,
Облезлая, вся в струпьях... На диване
Она беззвучно мучилась. А я
Метался и стонал. Мне было нечем
Ее убить. И потому слегка,
От нежности бессильной чуть не плача,
Я к жаркому затылку прикоснулся
И почесал за ушками. Глаза
Слепящие раскрылись изумленно,
И (господи! забуду ли когда?)
Звереныш замурлыкал. Неумело,
Пронзительно и хрипло. Замурлыкал
Впервые в жизни. И, рванувшись к ласке,
Забился в агонии.
Иногда
Мне кажется завидной эта смерть...

Кочетков Александр

Надежда Опойкова
Бродяги

Ради пары ночных часов,
Чтобы вместе смотреть в небо,
Я искала бродячих псов
И кормила их теплым хлебом.
Мне хотелось их всех собрать,
Этих псов, чьи глаза светились.
Я просила у них добра,
И они на него не скупились.
Руки в шерсти их утопали,
Мне хотелось о многом сказать,
Но собачьи глаза подсказали:
Про тоску можно просто молчать.
И мы вместе молчали на звезды,
И дыханьем своим чуть-чуть
Беспокоили влажный воздух,
Наполняя надеждой грудь.
Нам о чем-то шептали ели,
И рассвет начинал разбег.
А мы рядом втроем сидели:
Две собаки и человек

Убили собаку, лучшего друга,
Убили собаку, всадив в спину нож.
"Утром убили, - сказала подруга, -
Беги вон на поле, может, найдёшь!"
И я побежала по белой тропинке,
Без шапки, раздетой, почти босиком.
Текли по лицу непрерывно слезинки.
И я утирала их кулаком.
"Не верю, не верю!" - в мозгу всё стучало.
Ну где же она?! Да вот, на снегу
Застывшая кровь: И я закричала,
А слёзы из глаз всё быстрее бегут.
И вспомнились, псина, те дни, что когда-то
Бежали по лугу с тобой до реки,
Играли, рыбачили там до заката,
Любили тебя детвора, старики.
И всё же кому-то она помешала,
Собачья незлая, простая душа.
Я слёз уже больше не вытирала,
Домой потихоньку её принесла.
"Убили собаку? Да что тут такого?" -
Сказал наш сосед, постояв у дверей.
Как страшно, что так вот, ну проще простого,
Мы, люди, бываем опасней зверей.

Юнна Мориц