Каждый раз, как умирает доброе, хорошее дитя, с неба спускается божий ангел, берет дитя на руки и облетает с ним на своих больших крыльях все его любимые места. По пути они набирают целый букет разных цветов и берут их с собою на небо, где они расцветают еще пышнее, чем на земле. Бог прижимает все цветы к своему сердцу, а один цветок, который покажется ему милее всех, целует; цветок получает тогда голос и может присоединиться к хору блаженных духов.
Все это рассказывал божий ангел умершему ребенку, унося его в своих объятиях на небо; дитя слушало ангела, как сквозь сон. Они пролетали над теми местами, где так часто играло дитя при жизни, пролетали над зелеными садами, где росло множество чудесных цветов.
- Какие же взять нам с собою на небо? - спросил ангел.
В саду стоял прекрасный, стройный розовый куст, но чья-то злая рука надломила его, так что ветви, усыпанные крупными полураспустившимися бутонами, почти совсем завяли и печально повисли.
- Бедный куст! - сказало дитя.- Возьмем его, чтобы он опять расцвел там, на небе.
Ангел взял куст и так крепко поцеловал дитя, что оно слегка приоткрыло глазки. Потом они нарвали еще много пышных цветов, но, кроме них, взяли и скромный златоцвет и простенькие анютины глазки.
- Ну вот, теперь и довольно! - сказал ребенок, но ангел покачал головой и они полетели дальше.
Ночь была тихая, светлая; весь город спал, они пролетали над одной из самых узких улиц. На мостовой валялись солома, зола и всякий хлам: черепки, обломки алебастра, тряпки, старые донышки от шляп, словом, все, что уже отслужило свой век или потеряло всякий вид; накануне как раз был день переезда.
И ангел указал на валявшийся среди этого хлама разбитый цветочный горшок, из которого вывалился ком земли, весь оплетенный корнями большого полевого цветка: цветок завял и никуда больше не годился, его и выбросили.
- Возьмем его с собой! - сказал ангел.- Я расскажу тебе про этот цветок, пока мы летим!
И ангел стал рассказывать.
- В этой узкой улице, в низком подвале, жил бедный больной мальчик. С самых ранних лет он вечно лежал в постели; когда же чувствовал себя хорошо, то проходил на костылях по своей каморке раза два взад и вперед, вот и все. Иногда летом солнышко заглядывало на полчаса и в подвал; тогда мальчик садился на солнышке и, держа руки против света, любовался, как просвечивает в его тонких пальцах алая кровь; такое сидение на солнышке заменяло ему прогулку. О богатом весеннем уборе лесов он знал только потому, что сын соседа приносил ему весною первую распустившуюся буковую веточку; мальчик держал ее над головой и переносился мыслью под зеленые буки, где сияло солнышко и распевали птички. Раз сын соседа принес мальчику и полевых цветов, между ними был один с корнем; мальчик посадил его в цветочный горшок и поставил на окно близ своей кроватки. Видно, легкая рука посадила цветок: он принялся, стал расти, пускать новые отростки, каждый год цвел и был для мальчика целым садом, его маленьким земным сокровищем. Мальчик поливал его, ухаживал за ним и заботился о том, чтобы его не миновал ни один луч, который только пробирался в каморку. Ребенок жил и дышал своим любимцем, ведь тот цвел, благоухал и хорошел для него одного. К цветку повернулся мальчик даже в ту последнюю минуту, когда его отзывал к себе господь бог... Вот уже целый год, как мальчик у бога; целый год стоял цветок, всеми забытый, на окне, завял, засох и был выброшен на улицу вместе с прочим хламом. Этот-то бедный, увядший цветок мы и взяли с собой: он доставил куда больше радости, чем самый пышный цветок в саду королевы.
- Откуда ты знаешь все это? - спросило дитя.
- Знаю! - отвечал ангел.- Ведь я сам был тем бедным калекою мальчиком, что ходил на костылях! Я узнал свой цветок!
И дитя широко-широко открыло глазки, вглядываясь в прелестное, радостное лицо ангела. В ту же самую минуту они очутились на небе у бога, где царят вечные радость и блаженство. Бог прижал к своему сердцу умершее дитя - и у него выросли крылья, как у других ангелов, и он полетел рука об руку с ними. Бог прижал к сердцу и все цветы, поцеловал же только бедный, увядший полевой цветок, и тот присоединил свой голос к хору ангелов, которые окружали бога; одни летали возле него, другие подальше, третьи еще дальше, и так до бесконечности, но все были равно блаженны. Все они пели - и малые, и большие, и доброе, только что умершее дитя, и бедный полевой цветочек, выброшенный на мостовую
На крыше самого крайнего домика в одном маленьком городке приютилось гнездо аиста. В нем сидела мамаша с четырьмя птенцами, которые высовывали из гнезда свои маленькие черные клювы, - они у них еще не успели покраснеть. Неподалеку от гнезда, на самом коньке крыши, стоял, вытянувшись в струнку и поджав под себя одну ногу, сам папаша; ногу он поджимал, чтобы не стоять на часах без дела. Можно было подумать, что он вырезан из дерева, до того он был неподвижен.
- Вот важно, так важно! - думал он. - У гнезда моей жены стоит часовой! Кто же знает, что я ее муж? Могут подумать, что я наряжен сюда в караул. То-то важно!" И он продолжал стоять на одной ноге.
На улице играли ребятишки; увидав аиста, самый озорной из мальчуганов затянул, как умел и помнил, старинную песенку об аистах; за ним подхватили все остальные:
Аист, аист белый,
Что стоишь день целый,
Словно часовой,
На ноге одной?
Или деток хочешь
Уберечь своих?
Попусту хлопочешь, -
Мы изловим их!
Одного повесим
В пруд швырнем другого,
Третьего заколем,
Младшего ж живого
На костер мы бросим
И тебя не спросим!
- Послушай-ка что поют мальчики! - сказали птенцы. - Они говорят, что нас повесят и утопят!
- Не нужно обращать на них внимания! - сказала им мать. - Только не слушайте, ничего и не будет!
Но мальчуганы не унимались, пели и дразнили аистов; только один из мальчиков, по имени Петер, не захотел пристать к товарищам, говоря, что грешно дразнить животных. А мать утешала птенцов.
- Не обращайте внимания! - говорила она. - Смотрите, как спокойно стоит ваш отец, и это на одной-то ноге!
- А нам страшно! - сказали птенцы и глубоко-глубоко запрятали головки в гнездо.
На другой день ребятишки опять высыпали на улицу, увидали аистов и опять запели:
Одного повесим,
В пруд швырнем другого...
- Так нас повесят и утопят? - опять спросили птенцы.
- Да нет же, нет! - отвечала мать. - А вот скоро мы начнем ученье! Вам нужно выучиться летать! Когда же выучитесь, мы отправимся с вами на луг в гости к лягушкам. Они будут приседать перед нами в воде и петь: "ква-ква-ква!" А мы съедим их - вот будет веселье!
- А потом? - спросили птенцы.
- Потом все мы, аисты, соберемся на осенние маневры. Вот уж тогда надо уметь летать как следует! Это очень важно! Того, кто будет летать плохо, генерал проколет своим острым клювом! Так вот, старайтесь изо всех сил, когда ученье начнется!
- Так нас все-таки заколют, как сказали мальчики! Слушай-ка, они опять поют!
- Слушайте меня, а не их! - сказала мать. - После маневров мы улетим отсюда далеко-далеко, за высокие горы, за темные леса, в теплые края, в Египет! Там есть треугольные каменные дома; верхушки их упираются в самые облака, а зовут их пирамидами. Они построены давным-давно, так давно, что ни один аист и представить себе не может! Там есть тоже река, которая разливается, и тогда весь берег покрывается илом! Ходишь себе по илу и кушаешь лягушек!
- О! - сказали птенцы.
- Да! Вот прелесть! Там день-деньской только и делаешь, что ешь. А вот в то время как нам там будет так хорошо, здесь на деревьях не останется ни единого листика, наступит такой холод, что облака застынут кусками и будут падать на землю белыми крошками!
Она хотела рассказать им про снег, да не умела объяснить хорошенько.
- А эти нехорошие мальчики тоже застынут кусками? - спросили птенцы.
- Нет, кусками они не застынут, но померзнуть им придется. Будут сидеть и скучать в темной комнате и носу не посмеют высунуть на улицу! А вы-то будете летать в чужих краях, где цветут цветы и ярко светит теплое солнышко.
Прошло немного времени, птенцы подросли, могли уже вставать в гнезде и озираться кругом. Папаша-аист каждый день приносил им славных лягушек, маленьких ужей и всякие другие лакомства, какие только мог достать. А как потешал он птенцов разными забавными штуками! Доставал головою свой хвост, щелкал клювом, точно у него в горле сидела трещотка, и рассказывал им разные болотные истории.
- Ну, пора теперь и
Часто, когда после грозы идешь полем, видишь, что гречиху опалило дочерна, будто по ней пробежал огонь; крестьяне в таких случаях говорят: "Это ее опалило молнией!" Но почему?
А вот что я слышал от воробья, которому рассказывала об этом старая ива, растущая возле гречишного поля - дерево такое большое, почтенное и старое- престарое, все корявое, с трещиною посредине. Из трещины растут трава и ежевика; ветви дерева, словно длинные зеленые кудри, свешиваются до самой земли.
Поля вокруг ивы были засеяны рожью, ячменем и овсом - чудесным овсом, похожим, когда созреет, на веточки, усеянные маленькими желтенькими канарейками. Хлеба стояли прекрасные, и чем полнее были колосья, тем ниже склоняли они в смирении свои головы к земле.
Тут же, возле старой ивы, было поле с гречихой; гречиха не склоняла головы, как другие хлеба, а держалась гордо и прямо.
- Я не беднее хлебных колосьев! - говорила она. - Да к тому же еще красивее. Мои цветы не уступят цветам яблони. Любо-дорого посмотреть! Знаешь ли ты, старая ива, кого-нибудь красивее меня?
Но ива только качала головой, как бы желая сказать: "Конечно, знаю!" А гречиха надменно говорила:
- Глупое дерево, у него от старости из желудка трава растет!
Вдруг поднялась страшная непогода; все полевые цветы свернули лепестки и склонили свои головки; одна гречиха красовалась по-прежнему.
- Склони голову! - говорили ей цветы.
- Незачем! - отвечала гречиха.
- Склони голову, как мы! - закричали ей колосья. - Сейчас промчится под облаками ангел бури! Крылья его доходят до самой земли! Он снесет тебе голову, прежде чем ты успеешь взмолиться о пощаде!
- Ну, а я все-таки не склоню головы! - сказала гречиха.
- Сверни лепестки и склони голову! - сказала ей и старая ива. - Не гляди на молнию, когда она раздирает облака! Сам человек не дерзает этого: в это время можно заглянуть в самое небо господне, а за такой грех господь карает человека слепотой. Что же ожидает тогда нас? Ведь мы, бедные полевые злаки, куда ниже, ничтожнее человека!
- Ниже? - сказала гречиха. - Так вот же я возьму и загляну в небо господне!
И она в самом деле решилась на это в своем горделивом упорстве. Тут такая сверкнула молния, как будто весь мир загорелся, когда же снова прояснилось, цветы и хлеба, освеженные и омытые дождем, радостно вдыхали в себя мягкий, чистый воздух. А гречиха была вся опалена молнией, она погибла и никуда больше не годилась.
Старая ива тихо шевелила ветвями на ветру; с зеленых листьев падали крупные дождевые капли; дерево будто плакало, и воробьи спросили его:
- О чем ты? Посмотри, как славно кругом, как светит солнышко, как бегут облака! А что за аромат несется от цветов и кустов! О чем же ты плачешь, старая ива?
Тогда ива рассказала им о высокомерной гордости и о казни гречихи; гордость всегда ведь бывает наказана. От воробьев же услышал эту историю и я: они прощебетали мне ее как-то раз вечером, когда я просил их рассказать мне сказку.
 |
 |
 |
Во Флоренции неподалеку от пьяцца дель Грандукка есть переулочек под названием, если не запамятовал, Порта-Росса. Там перед овощным ларьком стоит бронзовый кабан отличной работы. Из пасти струится свежая, чистая вода. А сам он от старости позеленел дочерна, только морда блестит, как полированная. Это за нее держались сотни ребятишек и лаццарони, подставлявших рты, чтобы напиться. Любо глядеть, как пригожий полуобнаженный мальчуган обнимает искусно отлитого зверя, прикладывая свежие губки к его пасти!
Всякий приезжий без труда отыщет во Флоренции это место: достаточно спросить про бронзового кабана у любого нищего, и тот укажет дорогу.
Стояла зима, на горах лежал снег. Давно стемнело, но светила луна, а в Италии лунная ночь не темней тусклого северного зимнего дня. Она даже светлей, потому что воздух светится и ободряет нас, тогда как на севере холодное свинцовое небо нас давит к земле, к холодной сырой земле, которая, придет черед, придавит когда-нибудь крышку нашего гроба.
В саду герцогского дворца, под сенью пиний, где зимой цветут розы, целый день сидел маленький оборванец, которого можно было бы счесть воплощением Италии - красивый, веселый и, однако же, несчастный. Он был голоден и хотел пить, но ему не подали ни гроша, а когда стемнело и сад должны были запирать, сторож его выгнал. Долго стоял он, призадумавшись на перекинутом через Арно великолепном мраморном мосту дель Тринита и глядел на звезды, сверкавшие в воде.
Он пошел к бронзовому кабану, нагнулся к нему, обхватил его шею руками, приложил губы к морде и стал жадно тянуть свежую воду. Поблизости валялись листья салата и несколько каштанов, они составили его ужин. На улице не было ни души, мальчик был совсем один; он залез бронзовому кабану на спину, склонил маленькую курчавую головку на голову зверя и сам не заметил, как заснул.
В полночь бронзовый кабан пошевелился; мальчик отчетливо услыхал:
- Держись крепче, малыш, теперь я побегу! - и кабан помчался вскачь. Это была необычайная прогулка. Сперва они попали на пьяцца дель Грандукка, и бронзовая лошадь под герцогом громко заржала, пестрые гербы на старой ратуше стали как бы прозрачными, а Микеланджелов Давид взмахнул пращой; удивительная пробудилась жизнь! Бронзовые группы "Персей" и "Похищение сабинянок" ожили: над пустынной площадью раздались крики ужаса.
Под аркой близ дворца Уффици, где в карнавальную ночь веселится знать, бронзовый кабан остановился.
- Держись крепко! - сказал зверь. - Держись как можно крепче! Тут ступеньки! - Малыш не вымолвил ни слова, он и дрожал от страха и ликовал.
Они вступили в большую галерею, хорошо малышу известную - он и прежде там бывал; на стенах висели картины, тут же стояли бюсты и статуи, освещенные, словно в ясный день; но прекраснее всего стало, когда отворилась дверь в соседнюю залу; конечно, малыш помнил все здешнее великолепие, но этой ночью тут было особенно красиво.
Здесь стояла прекрасная обнаженная женщина, так хороша могла быть лишь природа, запечатленная в мраморе великим художником; статуя ожила, дельфины прыгали у ее ног, бессмертие сияло в очах. Мир называет ее Венерой Медицейской. Рядом с ней красовались прекрасные обнаженные мужи: один точил меч - он звался точильщиком, по соседству боролись гладиаторы, и то и другое совершалось во имя богини красоты.
Мальчика едва не ослепил этот блеск, стены лучились всеми красками, и все тут было жизнь и движение. Он увидел еще одну Венеру, земную Венеру, плотскую и горячую, какой она осталась в сердце Тициана. Это тоже была прекрасная женщина; ее дивное обнаженное тело покоилось на мягких подушках, грудь вздымалась, пышные локоны ниспадали на округлые плечи, а темные глаза горели пламенем страсти. Но изображения не отваживались выйти из рам. И богиня красоты, и гладиаторы, и точильщик также оставались на местах: их зачаровало величие, излучаемое мадонной, Иисусом и Иоанном. Священные изображения не были уже изображениями, это были сами святые.
Какой блеск и какая красота открывались в каждой чале! Малыш увидел все, бронзовый кабан шаг за шагом обошел всю эту роскошь и великолепие. Впечатления сменялись, но лишь одна картина прочно запечатлелась в его душе - на ней были изображены радостные, счастливые дети, малыш уже однажды видел их днем.
Многие, разумеется, прошли бы мимо, не обратив на картину внимания, а в ней между тем заключено поэтическое сокровище- она изображает Христа, сходящего в ад; но вокруг него мы видим отнюдь не
Хорошо было за городом!
Стояло лето. Золотилась рожь, зеленел овес, сено было сметано в стога; по зеленому лугу расхаживал длинноногий аист и болтал по-египетски - этому языку он выучился у матери.
За полями и лугами тянулись большие леса, а в лесах были глубокие озера. Да, хорошо было за городом!
Прямо на солнышке лежала старая усадьба, окруженная глубокими канавами с водой; от стен дома до самой воды рос лопух, да такой большой, что маленькие ребятишки могли стоять под самыми крупными листьями во весь рост. В чаще лопуха было глухо и дико, как в самом густом лесу, и вот там-то сидела на яйцах утка.
Она должна была выводить утят, и ей это порядком надоело, потому что сидела она уже давно и ее редко навещали - другим уткам больше нравилось плавать по канавам, чем сидеть в лопухах да крякать с нею. Наконец яичные скорлупки затрещали.
- Пип! Пип! - запищало внутри. Все яичные желтки ожили и высунули головки.
- Кряк! Кряк! - сказала утка. Утята быстро выкарабкались из скорлупы и стали озираться кругом под зелеными листьями лопуха; мать не мешала им - зеленый цвет полезен для глаз.
- Ах, как велик мир! - сказали утята.
Еще бы! Тут было куда просторнее, чем в скорлупе.
- Уж не думаете ли вы, что тут и весь мир? - сказала мать. - Какое там! Он тянется далеко-далеко, туда, за сад, в поле, но там я отроду не бывала!.. Ну что, все вы тут?
И она встала.
- Ах нет, не все. Самое большое яйцо целехонько! Да когда же этому будет конец! Я скоро совсем потеряю терпение.
И она уселась опять.
- Ну, как дела? - спросила старая утка, которая пришла ее навестить.
- Да вот с одним яйцом никак не управлюсь, - сказала молодая утка. - Все не лопается. Зато посмотри-ка на малюток! Просто прелесть! Все, как один, - в отца.
- А ну-ка покажи мне яйцо, которое не лопается, - сказала старая утка. - Наверняка это индюшечье яйцо. Вот точно так же и меня однажды провели. Ну и было же мне с этими индюшатами хлопот, скажу я тебе! Никак не могла заманить их в воду. Уж я и крякала, и толкала - не идут, да и только! Ну-ка, покажи яйцо. Так и есть! Индюшечье! Брось его да ступай учи деток плавать!
- Посижу уж еще! - сказала молодая утка. - Столько сидела, что можно и еще посидеть.
- Как угодно! - сказала старая утка и ушла.
Наконец лопнуло и большое яйцо.
- Пип! Пип! - пропищал птенец и вывалился из яйца. Но какой же он был большой и гадкий!
Утка оглядела его.
- Ужасно велик! - сказала она. - И совсем не похож на остальных! Уж не индюшонок ли это, в самом деле? Ну да в воде-то он у меня побывает, силой да загоню!
На другой день погода стояла чудесная, зеленый лопух был залит солнцем. Утка со всею своею семьей отправилась к канаве. Бултых! - и она очутилась в воде.
- Кряк! Кряк! - позвала она, и утята один за другим тоже побултыхались в воду. Сначала вода покрыла их с головой, но они сейчас же вынырнули и отлично поплыли вперед.
Лапки у них так и работали, и даже некрасивый серый утенок не отставал от других.
- Какой же это индюшонок? - сказала утка. - Вон как славно гребет лапками! И как прямо держится! Нет, мой он, мой родненький... Да он вовсе и не дурен, как посмотришь на него хорошенько. Ну, живо, живо за мной! Сейчас я введу вас в общество, представлю вас на птичьем дворе. Только держитесь ко мне поближе, чтобы кто-нибудь не наступил на вас, да берегитесь кошек!
Скоро добрались и до птичьего двора. Батюшки! Что тут был за шум!
Два утиных семейства дрались из-за одной головки угря, а кончилось тем, что головка досталась кошке.
- Вот видите, как бывает на свете! - сказала утка и облизнула язычком клюв - она и сама была не прочь отведать угриной головки.
- Ну-ну, шевелите лапками! - сказала она утятам. - Крякните и поклонитесь вон той старой утке! Она здесь знатнее всех. Она испанской породы и потому такая жирная. Видите, у нее на лапке красный лоскут. Как
Была в одной деревне старая усадьба, а у старика, владельца ее, было два сына, да таких умных, что и вполовину было бы хорошо. Они собирались посвататься к королевне; это было можно, - она сама объявила, что выберет себе в мужья человека, который лучше всех сумеет постоять за себя в разговоре.
Оба брата готовились к испытанию целую неделю, - больше времени у них не было, да и того было довольно: знания у них ведь имелись, а это важнее всего. Один знал наизусть весь латинский словарь и местную газету за три года - одинаково хорошо мог пересказывать и с начала и с конца. Другой основательно изучил все цеховые правила и все, что должен знать цеховой старшина; значит, ему ничего не стоило рассуждать и о государственных делах, - думал он. Кроме того, он умел вышивать подтяжки, - вот какой был искусник!
- Уж я-то добуду королевскую дочь! - говорили и тот и другой.
И вот отец дал каждому по прекрасному коню: тому, что знал наизусть словарь и газеты, вороного, а тому, что обладал государственным умом и вышивал подтяжки, белого. Затем братья смазали себе уголки рта рыбьим жиром, чтобы рот быстрее и легче открывался, и собрались в путь. Все слуги высыпали на двор поглядеть, как молодые господа сядут на лошадей. Вдруг является третий брат, - всего-то их было трое, да третьего никто и не считал: далеко ему было до своих ученых братьев, и звали его попросту Ганс Чурбан.
- Куда это вы так разрядились? - спросил он.
- Едем ко двору "выговорить" себе королевну! Ты не слыхал разве, о чем барабанили по всей стране?
И ему рассказали, в чем дело.
- Эге! Так и я с вами! - сказал Ганс Чурбан.
Но братья только засмеялись и уехали.
- Отец, дай мне коня! - закричал Ганс Чурбан. - Меня страсть забрала охота жениться! Возьмет королевна меня - ладно, а не возьмет - я сам ее возьму!
- Пустомеля! - сказал отец. - Не дам я тебе коня. Ты и говорить-то не умеешь! Вот братья твои - те молодцы!
- Коли не даешь коня, я возьму козла! Он мой собственный и отлично довезет меня! - И Ганс Чурбан уселся на козла верхом, всадил ему в бока пятки и пустился вдоль по дороге. Эх ты, ну как понесся!
- Знай наших! - закричал он и запел во все горло.
А братья ехали себе потихоньку, молча; им надо было хорошенько обдумать все красные словца, которые они собирались подпустить в разговоре с королевной, - тут ведь надо было держать ухо востро.
- Го-го! - закричал Ганс Чурбан. - Вот и я! Гляньте-ка, что я нашел на дороге!
И он показал дохлую ворону.
- Чурбан! - сказали те.- Куда ты ее тащишь?
- В подарок королевне!
- Вот, вот! - сказали они, расхохотались и уехали вперед.
- Го-го! Вот и я! Гляньте-ка, что я еще нашел! Такие штуки не каждый день валяются на дороге! Братья опять обернулись посмотреть.
- Чурбан! - сказали они. - Ведь это старый деревянный башмак, да еще без верха! И его ты тоже подаришь королевне?
- И его подарю! - ответил Ганс Чурбан.
Братья засмеялись и уехали от него вперед.
- Го-го! Вот и я! - опять закричал Ганс Чурбан. - Нет, чем дальше, тем больше! Го-го!
- Ну-ка, что ты там еще нашел? - спросили братья.
- А, нет, не скажу! Вот обрадуется-то королевна!
- Тьфу! - плюнули братья. - Да ведь это грязь из канавы!
- И еще какая! - ответил Ганс Чурбан. - Первейший сор, в руках не удержишь, так и течет!
И он набил себе грязью полный карман.
А братья пустились от него вскачь и опередили его на целый час. У городских ворот они запаслись, как и все женихи, очередными билетами и стали в ряд. В каждом ряду было по шести человек, и ставили их так близко друг к другу, что им и шевельнуться было нельзя. И хорошо, что так, не то они распороли бы друг другу спины за то только, что один стоял впереди другого.
Все остальные жители страны собрались около дворца. Многие заглядывали в самые окна, - любопытно было посмотреть, как
Бабушка такая старенькая, лицо все в морщинах, волосы белые-белые, но глаза что твои звезды - такие светлые, красивые и ласковые! И каких только чудных историй не знает она! А платье на ней из толстой шелковой материи крупными цветами - так и шуршит! Бабушка много-много чего знает; она живет ведь на свете давным-давно, куда дольше папы и мамы - право! У бабушки есть псалтырь - толстая книга в переплете с серебряными застежками, и она часто читает ее. Между листами книги лежит сплюснутая высохшая роза. Она совсем не такая красивая, как те розы, что стоят у бабушки в стакане с водою, а бабушка все-таки ласковее всего улыбается именно этой розе и смотрит на нее со слезами на глазах. Отчего это бабушка так смотрит на высохшую розу? Знаешь?
Всякий раз как слезы бабушки падают на цветок, краски его вновь оживляются, он опять становится пышною розой, вся комната наполняется благоуханием, стены тают, как туман, и бабушка - в зеленом, залитом солнцем лесу! Сама бабушка уже не дряхлая старушка, а молодая, прелестная девушка с золотыми локонами и розовыми кругленькими щечками, которые поспорят с самими розами. Глаза же ее... Да, вот по милым, кротким глазам ее и можно узнать! Рядом с ней сидит красивый, мужественный молодой человек. Он дает девушке розу, и она улыбается ему... Ну, бабушка так никогда не улыбается! Ах нет, вот и улыбается! Он уехал. Проносятся другие воспоминания, мелькает много образов; молодого человека больше нет, роза лежит в старой книге, а сама бабушка... сидит опять на своем кресле, такая же старенькая, и смотрит на высохшую розу.
Но вот бабушка умерла! Она сидела, как всегда, в своем кресле и рассказывала длинную-длинную, чудесную историю, а потом сказала:
- Ну, вот и конец! Теперь дайте мне отдохнуть; я устала и сосну немножко.
И она откинулась назад, вздохнула и заснула. Но дыхание ее становилось все тише и тише, а лицо стало таким спокойным и радостным, словно его освещало ясное солнышко! И вот сказали, что она умерла.
Бабушку завернули в белый саван и положили в черный гроб; она была такая красивая даже с закрытыми глазами! Все морщины исчезли, на устах застыла улыбка, серебряная седина внушала почтение. Нисколько и не страшно было взглянуть на мертвую - это была ведь та же милая, добрая бабушка! Псалтырь положили ей под голову - так она велела; роза осталась в книге. И вот бабушку похоронили.
На могиле ее, возле самой кладбищенской ограды, посадили розовый куст. Он был весь в цвету: над ним распевал соловей, а из церкви доносились чудные звуки органа и напевы тех самых псалмов, что были написаны в книге, на которой покоилась голова умершей. Луна стояла прямо над могилой, но тень усопшей никогда не появлялась. Любой ребенок мог бы преспокойно отправиться туда ночью и сорвать розу, просунув ручонку за решетку. Мертвые знают больше нас, живых; они знают, как бы мы испугались, если б вдруг увидели их перед собою. Мертвые лучше нас и потому не являются нам. Гроб зарыт в землю и внутри его тоже одна земля. Листы псалтыря стали прахом, роза, с которой было связано столько воспоминаний, - тоже. Но над могилой цветут новые розы, над ней поет соловей, к ней несутся звуки органа, и жива еще память о старой бабушке с милым, вечно юным взором! Взор не умирает никогда! И мы когда-нибудь узрим бабушку такою же юною и прекрасною, как тогда, когда она впервые прижала к устам свежую алую розу, которая теперь истлела в могиле
[220x190]
..И жило на свете племя Пингвинистых Пингвинов. Они любили, покушав, часами смотреть в синее и голубое Небо. Они смотрели в него, как будто видели запредельное, то, что находится за небом. Но некому было их спросить, что они там видели? Да не очень-то и жаль было, потому что Пингвинистые Пингвины были из, тех, из Молчаливых. Что они умели, спросите вы? Да самую малость - смотреть. И - Видеть. А еще они умели любить своих совсем не молчаливых Пингвиних.Ох, как они любили! Пингвины устраивали меж собою молчаливые соревнования: кто больше сможет любить свою Пингвиниху, смотря на нее обожающим взглядом. И они смотрели на них часами, забывая даже покушать, а этого, как вы знаете, Пингвины в общем-то никогда не забывали делать.Но! Они смотрели на них до боли в глазах, с наслаждением, смотрели также, как смотрели бы на Небо, и что они там видели? Ведь что-то они то видели, раз ТАК смотрели. Но некому было их спросить. Да они бы и не ответили, впрочем. А вокруг бескрайне по хозяйски расстилались три Цвета - Белый, Черный и Голубой. Они очень любили играть меж собою. Черный сливался с Голубым и получалось то, что Люди зовут Океаном. В него прыгают Пингвины, чтобы выжить, то есть за рыбкой, а иногда они прыгали за смертью, если подходил срок. Смерть всегда приплывала холодным и лысым Морским Львом…А вот Белый цвет тоже старался слиться, но у бедняги ничего не получалось. Он не мог от природы ни с кем слиться - он же цельный. Но Голубой любил Белого и приходил к нему на помощь. Они тогда тесно прижимались друг к другу и получался ..Голубой Лед. Искрящийся светом на Солнце. Пингвины катались по его твердой спинке, искренне веря, что они летают по Небу, ведь Голубой Лед имел тот же цвет..А Пингвинихи рассматривали в зеркальном отражении Льда свои пуговки-носики, любуясь длиной усиков и цветом маленьких глазиков. ..И вот так они жили. Глядя сначала в вечно Голубое, а потом, если долго всматриваться, в Черное небо цвета Бездонности - Цвета Тайны. Они знали тайну. Но молчали. И возникало ощущение, что и Пингивны те - тоже тайна. И мы об этом промолчим, узнав. Потому что быть может и к нам придет ощущение, что и мы, люди, тоже Божия тайна? И нам тогда придется научиться хоть иногда молчать, чтобы смотреть и любить и видеть что-то, чему нет и не может быть названия. Быть может, что-то, что цвета Бездонности..
"Жила -была доверчивая черная Пушистая Белка из породы доверчивых Белок. Сидела она обычно на елке, прыгала, грызла орехи. Орехи белка брала с Ладоней. Ладони, из племени Ладоней, всегда стучали по дереву Белки. Но Белка доверчивая, и не знала, кто постучал? Ладони бывали добрыми, теплыми и жалеющими. Но иногда приходили Ловцы Белок, но что дело было Белке до того, какие Ладони приходили стучать? Она же из племени доверчивых черных Пушистых Белок. А им нельзя не доверять, так сказали пушистые Тотемы Белок в старину..Вообще, так приятно было нашей Белке сидеть и качаться на Ладони теплой..Ну, иногда была такая опасность: рука могла схватить за красивую шкурку и бросить белку в темный мешок, а потом и в клетку. Но вы наверное, не знаете, что любая Белка из доверчивых всегда сбегала на свободу, так завещали им жить пушистые Тотемы..Белка сбегала, садилась на свою Ель, но ведь зима и голод, снег, хотя так приятно купаться в рассыпчатом снегу, но это так, к слову. Короче, сбежав, белка садилась на свою Ель и ждала, когда постучат по дереву Ладони..А вокруг - черный пушистый зимний еловый молчаливый Парк и снег, на котором был очень заметен Рыжий Заяц. О! Он всегда думал, какой он острожный и практичный, забывая что Рыжие Зайцы не белеют к зиме и очень заметны на снегу. Рыжий Заяц был другом Черной Белки, хотя был очень нудный , потому что был страшно умен и всегда поучал Белку, как жить, он был такой важный.Рыжий Заяц гордился тем, как ловко он умеет прятаться, заметать свои следы на снегу, но..он не знал, что из-за дерева всегда торчали его рыжие длинные уши, они слегка взмахивали, как крылья у гигантской лесной стрекозы, но ведь стрекозы зимой спят, правда? Ловец рыжих Зайцев знал, что это не стрекозы, он-то знал, что стрекозы - спят, а эт уши Рыжего Зайца, за которые он вытаскивал брыкающуюся, возмущенную, дергающуюся Рыжую тушку, и сажал в клетку..Но! Рыжий Заяц тоже всегда сбегал на свободу, так завещали рыжие Тотемы короткохвостых в старину…И приходил рыжий Заяц в еловый заснеженный парк, весь исхудавший, голодный, но…еще больше набравшийся жизненного опыта, как же не попадаться к Ловцам. Он съедал килограмм орехов, которые приносили Добрые Ладони Черным Пушистым Белкам, а потом сытенько покачиваясь в кресле-качалке, начинал поругивать своего друга - Белку, знаете за что? О! За ее излишнюю доверчивость к Теплым и Добрым ладоням…А Белка просто тихо улыбалась в свои серебристые усики. А что делать? Она любила своего друга Зайца. …И было им обоим очень счастливо..
Плюс Один очень дружил с плюсом Два. Вместе они гуляли по слегка подтаявшему снегу, по которому еще вчера прохаживался минус Три, вредный, зато умный. Плюс Один брал за руку Плюса Второго и шли они белыми весенними лужами, рассуждая и сплетничая о вредности минус Третьего, вечно их мокрые сугробы подмораживающего. А после него, хоть плачь, жаловался плюс Один, совсем не играется в снежки. И плюсы старались. Но снежки таяли в их влажноватых и мягких, освещенных солнцем руках, плюс Один и плюс Два недоуменно пожимали своими детскими плечиками и веселились вовсю, они обожали черный,, будто только что умытый асфальт и много-много подтаявших веселых луж.Но вредный и умный сидел в засаде и ждал, ждал своего часа.. Минус Три в одиночку всегда вредил плюсовской работе. Он не умел шутить. Плюс Один говорил другу, что вредный делает все назлдо, что он ужасный и злой. А на самом деле минус Три был очень добрый. Он любил людей и любил, чтобы у них были сухими ботинки, чтобы они не простывали, и любил на них чистые, не забрызганные грязью пальто. Он не умел так детски улыбаться да и вообще всегда ворчал. Минус Три любил во всем порядок, чтобы было много насыпано белого и пушистого снега, покрывающего ковром все пространство. И не любил, когда приходил жесткий и самонадеянный, крутой минус Десять, душа минуса Три начинала страдать за людей. и он вновь ворчал в одиночку. Крутой минус Десять быстро устраивал свои разборки, смотря, чтобы люди закрывали себя воротниками и шапками, не нравились ему открытые лица, могут заболеть люди. Говорили шепотом, что он терпеть не мог на женщинах косметики, поэтому многие женщиы всегда ходили с черными пятнами от размокшей туши на глазах. Но на самом деле минус Десять больше всего на свете любил …деревья. Деревья были его тайной слабостью, крутизна вся его пропадала сразу, когда минус Десять подтыкал корни снегом и подмораживал веточки инеем. Но никто не любил, когда приходил пират минус Тридцать, старый романтик, будучи мужественным сам, ценил только смелых и странных одиноких людей, знавших, что в такую морозную ночь, оказывается, светят самые яркие звезды.. Он любовался светом этих звезд вместе с немногими отважными и никогда не подмораживал им уши. Наоборот, старался унять ветер, устанавливая тишину. Старый ценитель прекрасного, он любил людей и прощал им их торопливость и согбенность, как будто, ссутулившись, можно укрыться от мороза…Вот такая истории…
Так назвали апостола и евангелиста Иоанна Богослова, день прославления которого Православная церковь отмечает 9 октября.
Апостол Иоанн родился в благочестивой семье рыбака Зеведея и Саломии.
Будучи 18-летним юношей, исполненный величайшим стремлением познать Истину, он стал преданнейшим учеником и другом Христа. Господь очень любил Иоанна. На Тайной Вечере святой апостол Иоанн возлежал у Господа на груди. Он неотступно следовал за Христом. Он сам был рядом с Господом во время крестных страданий Спасителя. Не в силах помочь Ему, Иоанн мог только выразить свое прискорбие взглядом, словом, сострадательным проявлением чувств. За свою преданность и решение, что бы ни случилось, облегчить страдания Христовы своим присутствием - Иоанн был награжден Учителем: перед смертным вздохом господь обратился к Матери: "Жено! Се сын Твой" и к нему: "Се Матерь твоя" (Ин. 19, 26-27). С того времени апостол Иоанн взял Пречистую Деву Марию в свой дом и служил Ей до самого Ее преславного Успения.
После Успения Богородицы апостол Иоанн отправился с учеником своим Прохором на проповедь Евангелия в страны Малой Азии. За проповедование Христа святой апостол подвергся гонениям, жестоким мучениям, но Господь сохранил его невредимым. Император Домициан сослал его на остров Патмос, где святой удостоился великого Откровения о судьбах Церкви, которое изложил в Апокалипсисе. После смерти императора апостол Иоанн возвратился в свой город Эфес. И здесь он написал по внушению Духа Святого Евангелие. Он единственный из 12 апостолов сподобился мирной кончины. Когда ему исполнилось более 100 лет, он вышел с учениками из города и велел выкопать для себя крестообразную могилу. Преподав ученикам наставления и простившись с ними, апостол Иоанн лег в могилу и повелел покрыть ее землей. Ученики, обливаясь слезами, исполнили его повеление. Жители Эфеса, узнав о случившемся, на следующий день раскопали могилу, но она оказалась пустой.
СПРАШИВАЮТ ДЕТИ:
- Почему святого апостола Иоанна называют "апостолом любви" и "Богословом"?
"Апостолом любви" называют потому, что он проповедовал современную христианскую любовь. Когда у него не стало сил ходить, его приносили ученики на руках на собрания верующих. Когда же и говорить ему стало трудно, он все время повторял только: "Дети мои! Любите друг друга!"
Удивляясь этому, ученики спросили его:
- Зачем ты, учитель, повторяешь одни и те же слова?
- Слова эти - заповедь Спасителя, - отвечал Иоанн, - и эта заповедь содержит весь закон.
"Богословом" он именуется за то, что написанные им Евангелия и послания отличаются возвышенностью, проникновением в тайны бытия и истории, раскрывающие сколько возможно воспринять мыслями, божественное сияние Святой Троицы. В иконописи же за ним утвердился символ орла, ибо мыслями своими он возносился выше облаков, к самому престолу Господню.
- Какие интересные события из жизни апостола и евангелиста Иоанна сохранились до наших дней?
Значительная часть жизни святого Иоанна Богослова известна нам из Священного Писания. О судьбе апостола повествует его ученик Прохор, постоянный спутник и помощник во всех делах и странствиях. Так, по пути к берегам Малой Азии, куда направлялись Иоанн с Прохором на проповедь, корабль их был разбит бурею, и все спаслись, кроме Иоанна Богослова. Его носило в водной пустыне, по промыслу Божиему, сорок дней, пока не был выброшен на берег к ногам горюющего по нем Прохора.
Отправившись в город, они нанялись на работу в общественную баню, владелицей которой была злая и грубая женщина, по имени Романа. По языческому обычаю, в основание этой бани были закопаны живыми юноша и девушка. С тех пор в ней жил бес и каждый год кого-нибудь удавливал. В тот год удавлен был отрок, по имени Домн. Отец его не вынес смерти сына и от горя скончался. Романа, по злобе своей, во всем обвинила Иоанна, который работал истопником. Она стала нещадно бить апостола, кричать, что юноша скончался от угара, и в итоге заявила, что если Иоанн не воскресит Домна, то умрет сам. Неописуемым был ужас Романы, когда Иоанн, помолившись, воскресил не только юношу, но и его отца. Затем он именем Христа связал беса и изгнал его из города. Это чудо настолько потрясло Роману и жителей Эфеса, что многие горожане сразу же обратились ко Христу.
Св. Фекла родилась в Иконии в семье знатных и богатых родителей. Услышав в 18 лет проповедь апостола Павла о Спасителе, она всем сердцем возлюбила Христа. Фекла отказалась выйти замуж и решила посвятить жизнь служению Богу. Мать Феклы воспротивилась намерению дочери, а жених девушки донес правителю города на апостола Павла. Правитель заключил апостола в темницу. Ночью Фекла проникла в темницу и три дня сидела у ног Павла, внимая его отеческим наставлениям. Суд приговорил апостола к изгнанию из города, для Феклы ее разгневанная мать потребовала смерти. Мученица бесстрашно взошла на костер. В этот момент ей явился Спаситель и благословил на предстоящий подвиг. Пламя высоко взвилось, ореолом окружило святую, но так и не коснулось ее. Внезапно грянул гром, и сильный ливень погасил костер. Мучители в страхе разбежались. Св. Фекла покинула Иконию и разыскала апостола Павла. Вместе с ним она прошла с проповедью Евангелия до Антиохии. Святая отошла в вечность в 90-летнем возрасте в Селевкии Исаврийской.
Солнце взошло и через открытое окно заглянуло в комнату. Его лучи забегали по лицу Алеши и разбудили его. Он встал, быстро оделся и выбежал во двор умываться. Холодная вода из колодца быстро прогнала остатки дремы. По дорожке к калитке шла бабушка Неонила, торопясь к обедне. "Бабушка, бабушка!" - радостно закричал Алеша, подбегая к ней и обнимая ее. Перекрестив внука, бабушка сказала: "Алеша, я пошла на службу в церковь, скоро приду, а ты оставайся со своим Ангелом-хранителем". Бабушка ушла в церковь, и тут только Алеша сообразил, что не успел спросить у бабушки, где же этот Ангел, который должен с ним остаться? Оглянувшись вокруг и увидев, что рядом никого нет, он подумал, что Ангел, наверно, хочет поиграть с ним в прятки, и пошел искать его.
Где бы он мог быть? Проходя мимо умывальника, Алеша заметил, что большой черный жук барахтается в воде и никак не может выбраться. "Как же ты попал сюда?" - подумал Алеша, подставляя жуку широкую, похожую на мост щепку. Взобравшись на нее, жук отряхнулся от воды, расправил крылья и, благодарно жужжа, полетел к лесу. Алеша помахал ему вслед и отправился дальше. Ангела нигде не было видно. Проходя мимо кустов смородины, Алеша услышал жалобное и тихое мяуканье. Заглянув под куст, мальчик увидел соседского котенка Барсика. "Маленький потерялся, наверно, и дороги домой не нашел, - подумал Алеша. - Как же ты один всю ночь в темноте просидел?" Он взял котенка на руки и побежал к соседскому дому. Войдя во двор, Алеша увидел на крыльце миску с молоком и посадил рядом с ней Барсика.
- Ешь, Барсик! - Алеша погладил котенка, и тот благодарно замурлыкал.
А где же Ангел? Алеша направился к своему дому. Подойдя к калитке, он увидел двух маленьких птичек, которые вились и щебетали у корней большого дерева. Подойдя поближе, Алеша увидел совсем маленького птенца, выпавшего из гнезда. Птицы-родители с тревожным щебетом метались над своим птенцом, не зная, как ему помочь. Алеша посмотрел вверх и подумал: "Какое высокое дерево! Пожалуй, эта задача будет потруднее, чем вытащить из воды жука и отнести домой соседского котенка". Перекрестился Алеша, посадил птенца за пазуху и со словами: "Господи, благослови!" осторожно полез вверх. Лезть было трудно, птенец за пазухой изредка бился и пощипывал Алешу своим клювом. "Подожди, не мешай", - шептал мальчик, осторожно переставляя ноги. Ну, вот и гнездо. Еще миг, и птенец сидит на своем месте, а счастливые родители с радостным щебетом кружат вокруг гнезда.
- Что ты там делаешь на дереве? - вдруг слышит Алеша вопрос и видит, что под деревом стоит бабушка Неонила и смотрит на него.
- Бабушка, бабушка, здесь птенец упал! - Алеша, как мог, быстро слез с дерева и подбежал к бабушке. - Где же он?
- Кто - он? - спрашивает бабушка.
- Да Ангел, с которым ты меня оставила!
Бабушка улыбнулась и присела на лавочку возле калитки.
- Садись, Алеша! Слушай.
"Давным-давно жил на свете преподобный Агафон. Жил он в уединении и приходил в город только за тем, чтобы продать свое рукоделие и купить хлеба. Однажды, придя в город, он увидел на площади больного, оставленного всеми. Почувствовав глубокое сострадание к нему, он на деньги, полученные от продажи рукоделия, нанял хижину и стал ухаживать за больным, пока тот не поправился, а затем, радуясь сделанному добру, возвратился к себе в пустыню".
- Вот так, Алеша, - сказала бабушка, прижав к себе внука и целуя его в лоб, - сострадание к страждущим и желание помочь слабым делает человека подобным Ангелу.
[310x50]
У одного мужика была большая собака. Стала она стара и уже не могла сторожить хозяйское добро. Не захотелось мужику кормить даром собаку. Поехал он с нею на лодке и взял с собою веревку да камень. Отъехал подальше от берега, стал камень на веревку привязывать. Смотрит на него собака умными глазами, будто понимает, что затевает ее хозяин. Привязал мужик камень на шею собаки, встал и сбросил собаку в воду. Собака исчезла; но при этом лодка сильно наклонилась на бок, мужик не удержался, и сам упал в воду. Захлестнула его волна, совсем было тонуть стал. Вдруг чувствует: кто-то тащит его. А это его собака: камень у нее отвязался, и она бросилась спасать хозяина. Схватила зубами за рубаху, выплыла с ним к берегу и растянулась чуть живая. Заплакал мужик, обнял собаку, и стало ему стыдно и больно. До самой смерти кормил и холил он верного своего друга.
[420x78]
Пришла весна красна. Прилетели из-за моря ласточки и начали витть гнезда по селам и деревням. Все радовались желанным гостьям - благовестницам весны.
Пара ласточек свила себе гнездо под крышею дома одного крестьянина. Как усердно хлопотали птички, пока строили свой домик!
И вот уже в гнездышке вылупились и запищали птенчики...
Есть на свете люди хорошие, но немало и злых.
Один шаловливый мальчик, по имени Ванюша, поспорил с товарищами, что камнем собьет ласточкино гнездо.
Спорившие никак не ожидали, что их товарищу действительно удастся попасть в гнездо, так высоко оно было. Но Ванюша прицелился, швырнул камнем, и - гнездо упало. Голенькие птенчики вывалились и убились.
Велико было горе ласточек. Как жалобно они щебетали, когда не нашли под кровлею своих детушек. Летая из стороны в сторону над головами мальчиков, безутешные птички словно выговаривали:
- Дети! Зачем вы так жестоко поступили с нами? Зачем отняли у нас радость и утешение? Бог вам судья!
Мальчикам до слез стало жалко ласточек. Ванюша вместе с другими старался отогреть мертвых птенчиков, но, увы! Было поздно, беды не исправишь. Минута безумья - раскаянья на целый век!
Прошло время. Ваня вырос, женился; из трех его детей один еще качался в колыбели. Стали отцами и оба его товарища. Давно забыты были детские шалости, забыта была и история с ласточками. Но никогда уже с тех пор ласточки не вили гнезд у их домах.
В тот год стояло жаркое, сухое лето. Как-то в полночь загорелся дом Ивана. Иван выбежал в одной рубахе, не успев вынести из дома ребенка, оставленного в колыбели. Огонь быстро перекинулся и на соседние дома товарищей его детства. Все трое очутились без крова.
Сидят несчастные погорельцы на пепелище, горюют, плачут; особенно убивается Иван о ребенке своем.
- За что, Господи, Ты так наказал меня? Чем я Тебя прогневал?
В это время откуда-то появились над пепелищем ласточки. Они закружились прямо над головами Ивана и его товарищей.
Вспомнил тогда Иван разоренное им когда-то гнездо, убитых птенчиков и безутешное горе ласточек. Взглянул он на своих деток и еще больше залился слезами!
В одном городе жил купец. Как-то собрался он в другой город, чтобы получить там большие деньги. Была у купца любимая лошадь, на которой он всегда по делам ездил. Вот получил купец деньги и поехал обратно домой. Случилось проезжать ему лесом; там и напали на него разбойники. Плохо пришлось бы купцу, да, спасибо, лошадь выручила: вырвалась она от разбойников и поскакала с хозяином во весь опор домой. Пообещал хозяин на радостях, что никогда не забудет этой услуги: будет до самой смерти кормить и холить лошадь.
Хозяина-то лошадь спасла, да себя, видно, скорым бегом повредила. Стала она хромать, да еще вдобавок ослепла. Но слепая и хромая лошадь была уже не нужна купцу, велел он сначала ее поменьше кормить, а потом и малого корма пожалел, велел лошадь на улицу выгнать и ворота затворить. А дело было зимой…
Долго, опустив голову, стояла лошадь у ворот и ждала, что ее обратно впустят. Настала ночь, лошадь продрогла, оголодала, а все от ворот не отходила. Потом поняла, что ей тут ничего не дождаться, и побрела по улице. Слепая лошадь шла, вытянув шею, обнюхивала землю и стены и искала губами корма - травы или клочка сена. Но бедняжка ничего не находила - везде лежал снег. Так добрела она до площади, на которой стоял столб с колоколом. А в том городе с давних пор существовал такой обычай, что всякий, с кем случалась беда и кому нужна была помощь, приходил и звонил в колокол. На звон собирались на площади жители и старшины города и разбирали: в чем дело?
Лошадь добралась до столба, поймала зубами веревку от колокола и стала от голода ее жевать. Лошадь дергала веревку, а колокол звонил. По всему городу пошел громкий и протяжный звон. Пришли на площадь жители и видят: стоит лошадь и звонит в колокол. Кто-то из пришедших сказал: "Это купца лошадь, видно, с ней беда случилась". Послали городские старшины за хозяином. Пришел купец на площадь. А на ней уже много народу собралось, чтобы своими глазами увидеть, как лошадь на хозяина жалуется. Стыдно стало купцу за свой поступок. Поклонился он людям, собравшимся на площади по зову колокола, и повинился:
- Простите меня, люди добрые, обещал я кормить и холить лошадь, что спасла мне жизнь, а сам поступил с ней жестоко: слепую и хромую прогнал со двора на голодную смерть. Спасибо, что вразумила она меня.
Привел купец лошадь к себе домой и стал заботиться о ней, как когда-то и обещал. А жители того города, чтобы все люди чаще вспоминали о том, что Бог велит и к животным быть милостивыми, вырезали на камне картину, как слепая лошадь звонит в колокол, а над картиной начертали слова из Писания: "Праведный имеет сожаление к жизни скота своего, - сердце же нечестивых жестоко" (Притч. 12,10).
Стоит до сих пор на площади города этот камень - в поучение людям.
Один языческий царь приказал привести к себе христианского епископа и потребовал от него, чтобы тот отрекся от своей веры и принес жертву идолам.
- Государь, этого я не сделаю, - твердо ответил епископ.
- Как! - вскричал разневанный царь. - Разве ты не знаешь, что твоя жизнь в моих руках? Одно мгновение - и ты будешь казнен.
- Это я знаю, - отвечал епископ, - но представь себе, Государь, что один из твоих верных слуг оказался в руках врагов. Они всячески старались побудить его к измене тебе, но он остался непоколебим. Тогда враги избили его, сняли с него одежду и прогнали от себя. Скажи мне, когда он придет к тебе, не дашь ли ты ему лучшие из одежд, не вознаградишь ли его особою честью и славой?
- Конечно, так - отвечал царь, - но причем здесь это?
Благочестивый епископ объяснил ему:
- Государь! Ты можешь снять с меня одежду - мое тело, но Господь мой облечет меня в новую - лучшую. Скажи, могу ли я так дорожить временною одеждою, чтобы отдать за нее мою верность?
Устыдившись, царь произнес:
- Иди! За твою верность твоему Господу я дарю тебе жизнь.
[280x74]
Я возвращался с охоты и шел по аллее сада. Собака бежала впереди меня. Вдруг она уменьшила свои шаги и начала красться, как бы зачуяв перед собою дичь.
Я глянул вдоль аллеи и увидал молодого воробья с желтизной около клюва и пухом на голове. Он упал из гнезда (ветер сильно качал березы аллеи) и сидел неподвижно, беспомощно растопырив едва прораставшие крылышки.
Моя собака медленно приближалась к нему, как вдруг, сорвавшись с близкого дерева, старый черногрудый воробей камнем упал перед самой е мордой - и весь взъерошенный, искаж нный, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два в направлении зубастой раскрытой пасти.
Он ринулся спасать, он заслонил собою сво детище но вс его маленькое тельце трепетало от ужаса, голос одичал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!
Каким громадным чудовищем должна была ему казаться собака! И вс -таки он не мог усидеть на своей высокой, безопасной ветке Сила, сильнее его воли, сбросила его оттуда.
Мой Трезор остановился, попятился Видно, и он признал эту силу.
Я поспешил отозвать смущ нного пса - и удалился, благоговея.
Да; не смейтесь. Я благоговел перед той маленькой героической птицей, перед любовным е порывом.
Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.
[435x80]
НАХОДЧИВЫЙ СУДЬЯ
Потерял богатый купец кошелек с деньгами, и объявил купец, что было в кошельке две тысячи рублей, и обещал половину отдать тому, кто найдет деньги. Работник нашел деньги и принес купцу.
Купцу жаль было отдать обещанную половину. Он придумал, что, будто, у него, кроме денег в кошельке еще дорогой камень был, и говорит: "Я не отдам денег. В кошельке был дорогой камень. Отдай мне камень, тогда отдам тысячу рублей".
Работник пошел к судье. Судья рассудил так. Он сказал: "Ты говоришь, что в кошельке было две тысячи рублей и еще камень дорогой. А в этом кошельке нет камня, значит этот кошелек не твой. Пускай же кошелек с деньгами останется у работника, пока их хозяин не найдется, а ты объяви о своей пропаже, может, и она найдется".
Купец не стал спорить и отдал работнику тысячу рублей.
ЛЕВ АНДРОКЛА
Следующий замечательный случай произошел в Риме во время гонений на христиан. Некто Андрокл, проезжая лесной дорогой, услышал в стороне рычанье зверя, похожее на ужасные стоны. Отстановившись, путник сошел с коня и отправился в чащу леса на голос. Там Андрокл увидел старого льва, который с воем и рычанием воспаленным языком зализывал гноящуюся рану.
Увидев Андрокла, лев поднял полные страдания глаза и протянул к нему лапу, в которой между когтей торчала большая заноза. Андрокл осмотрел лапу льва и острием стрелы вытащил занозу; потом, зачерпнув шлемом воды в ручье, промыл рану. Лев вздохнул свободно, посмотрел кротко и ласково на своего избавителя и, тяжело ступая, медленно удалился в глубину леса.
Спустя некоторое время Андрокл за то, что сделался христианином, был осужден на растерзание зверями в Римском цирке. Назначен был день казни. Посмотреть на мучения христиан собирались тысячи язычников; здесь присутствовал и сам кесарь.
На арене уже разгуливали в ожидании скорой добычи два голодных льва: молодой и старый. Вот ввели христианина ко львам. Молодой лев, оскалив зубы, медленно направился к своей жертве... Зрители затаили дыхание. Всего один скачок льва - и человека не станет, польется кровь, захрустят кости. Но вдруг огромный старый лев, узнав в Андрокле своего избавителя, медленно приблизился к нему и спокойно лег подле его ног.
Лев лизал своему благодетелю руки, не сводил с него глаз и с таким гневом зарычал на молодого льва, что тот, поджав хвост, быстро удалился в клетку.
Театр огласился громом рукоплесканий. Сам жестокий кесарь Нерон был поражен этой картиной и даровал Андроклу жизнь.
[380x125]