уже года полтора, возвращаясь в врн, я не чувствую, что вернулась домой. как будто приезжаю просто в знакомое место в который раз. нет, я люблю этот город, потому что видела его красивые стороны. просто нет ярких эмоций. вышел из вагона-пошёл не глядя-здание вокзала-глухой бомж-дайте 10 рублей-даю сто-банкомат-супермаркет-мужик в крови-такси-дом-отец-комната-чай-кровать. как будто от любовницы к жене.
и что-то жена холодна.

часто снится, что затыкаю себе рот.
хотя хотелось бы поговорить.

и я дожила до того дня, кажется. памятуя о хлор)
если вы берёте мои слова и выдаёте их за свои, ок, удачи, чувачки)
мне абсолютно не жалко буковок, честно.

раз уж теперь я постоянно пишу какую-то херь в бложик, запишу сегодня, что впервые за последние пару лет мы с матерью кардинально не сошлись во мнениях по поводу чего-то, что произошло в мире. она считает, что задержанные гринписовцы сами виноваты, а я в ахуе от того, что их сразу, со льдины прямо, посадили.
и пошли дискуссии и эмоциональные переписки.
и второй момент: мой личный выбор, переводить ли деньги в крымск или на дв. и мне поебать, работаю я в данный момент или нет, у меня есть дом.

если стать матерью значит никогда до конца не доверять мозгам своего вроде не тупого чада, то я уже не очень хочу детей.

осень, ребята, лучшее время. для неба, последнего солнца и людей. не убеждайте себя в том, чего нет. осенью скажите себе честно, чего хотите. и другим скажите честно, чего хотите от них.

весь вечер думала, что надо записать о детях, и тут на тебе.
если что, нет, я не буду думать ничего плохого после этого звонка)
наверно, да, когда человек, с которым ты не разговариваешь полгода вдруг напивается и звонит именно тебе, это трогательно.
но я терпеть не могу, когда люди решают, что знают, что у меня в голове.
когда вообще кто-то что-то решает за тебя - отвратительно.

отец приехал весь в синяках, ссадинах и проч. смотрю на него и думаю, а ведь я допивалась и сама до синяков (дахин день рождения и царское падение с крыльца), и напивалась до скотского состояния несколько раз. и смотрю на него, и так его жалко. и думаю, не дай боже когда-нибудь кто-то посмотрит с жалостью на меня, не дай боже я сама однажды сяду вот так, как он, и скажу, что не знаю, зачем прожила жизнь так, и зачем что-то делала.

людям нравится думать, что мне что-то от них нужно. всё, что мне нужно, я даю себе сама.

я очень любила свою работу. не за отсутствие дресс-кода, варёный кофе нахаляву, неплохие моноблоки и зоны отдыха. я её любила, потому что там всегда мне были рады. потому что там была семья. там не задавали лишних вопросов, там понимали по одному движению, в каком я настроении, там поддерживали или пытались поддерживать в любой ситуации. там не обижались на мой цинизм, не прерывали мои песни, делились со мной своими бедами и делились обезболивающими. я бежала туда от всего говна, которое происходило тут, прибегала, и мне давали стакан воды. там меня обнимали, хлопали по плечу и говорили: "дашуль, всё хуйня". там смеялись до слёз. каждый день мы ржали куда круче любых коней.
они сказали, что без меня им будет грустно, все, как один.
я очень любила свою работу.

меня довольно сильно печалят две вещи.
первое: состояние, когда кроме как смотреть кино не выходя из комнаты ничего не хочется.
второе: жестокость людей к не таким, как они.
я искренне надеюсь, что мальчик узбек больше не пойдёт вечером один в магазин, что его больше не подловит у школы кучка подростков, его не будут снова бить за то, что он не такой, что толпа взрослых мужиков больше не будет смотреть на это из-под крыши местной наливайки, и что мои старые, но любимые кеды, отстираются от его крови и грязи, ибо дождь нынче знатный. его мама сказала мне спасибо.
я пришла домой, переоделась в сухое и ткнула на вкладку с фильмом. а он всю жизнь будет помнить, как его пиздили в луже. как я всю жизнь помню, как трое местных подрастающих гопов пытались отнять у меня конфеты, купленные для племянника, и велосипед. и звали ебаться в лес при этом. я тогда даже не знала, как перевести "ебаться" на русский. а потом я узнала, что белобрысого, главаря, зовут кузя, что его отец уголовник, а сам он хуйло. четыре дня назад видела его в магазине, теперь он ниже меня на голову и не такой белобрысый. судя по взгляду, он тоже узнал девочку, у которой так и не смог отнять велосипед.

и вот ещё что, я очень тебя люблю, и именно поэтому не прощу тебе опухолей, почек и прочей хуйни. и не смей умирать.

теперь, казалось бы, пора выспаться и подумать о будущем. некуда спешить, не надо вставать по утрам. вместо этого у меня только вечная манюшка, голосящая под окнами, вечный нервяк и почти не работающая левая рука.
и, знаешь, мне нахуй не нужна левая рука, научусь писать и резать правой, только дай уверенность в тебе.

внезапно ты понимаешь, что целых три дня на вопросы типа как дела ты, улыбаясь до ушей, отвечал, что всё хорошо.

у меня жёсткие ладони и коротенькие страшные пальцы, странно сросшийся после перелома нос и слишком уже провалившиеся глаза, родинка за ухом и шрамы на животе. но, надеюсь, чистая душонка.

в мире примерно в три миллиарда раз больше людей лучше меня. прикинула.
я пытаюсь протащить время вперёд, как ермаки у репина. толстенный старый вонючий канат прожёг руки, ладони дымятся, но время идёт так, как идёт. каждый день одёргиваю себя: не торопи, не торопи, пожалеешь. но снова хватаюсь за канат и пытаюсь тянуть.
я берусь за голову руками, так, мне кажется, проще собрать мысли в стройные ряды. пытаюсь разложить их по полкам, и, главное, запирающимся ящикам, но они разбегаются, падают в плетёные корзины и вообще всячески безобразничают и не слушаются.
я просыпаюсь по ночам от того, что вот-вот упаду на пол, потому что во сне мне кажется, что сейчас обои отклеятся, завернут меня в рулон. хотя, может, это будет не рулон, а кокон, и потом я стану бабочкой с крыльями из обоев?

я ж как ребёнок, я ж верю, что вернёшься
я ж знаю
я ж хорошая

это была самая охуительная неделя за последние лет пять. спасибо.

почему почти все разговоры только о деньгах? это бумага.
мне это отвратительно.

сто тысяч слов, которые никогда не будут сказаны - расшифровка рисунков на подушечках пальцев.

тяжело, когда просят прощения, а ты хотел бы простить, но не можешь.