Мыслим ли мы с помощью языка? Скорее всего нет. Всё дело здесь в том, чтобы уловить момент cogito - а это очень трудно - и понять, что это - язык или до языка?
Наверное, всё-таки последнее. Сначала является какое-то эмоционально-сверхрефлективное расположение, а затем уже оно (лакуны его, лакуны ожидающие) наполняются знаками языка.
Да, именно расположение, т.е. некий знак, ментальная графема (Деррида?), а потом уже - язык объясняет её самоуверенность и проталкивает её в сонм иных возникающих расположений-уверенностей.
Язык - тень, система теней чего-то, до него существующего. И эта система теней говорит о богатой архитектуре Доязычья.
У Торо в дневниках есть эскизы к эссе о молчании. Мне кажется, в них он пытается уловить структуру именно такого Доязычья, Главного Мира, в котором Бог живёт до произнесения слова. В сущности, Бог и остался там, во внеязыковом хронотопе вечности. Апофатическое богословие есть в конце концов попытка отказаться от слова и заменить его (или их, слова) интеллигибельной графемой Бога. И ввергнуться в великое Молчание. То есть в подлинную жизнь, а отнюдь не в жизнь среди теней, среди языка.
Об этом же - и притчи Христа о Царствии Небесном. Оно прежде всего невыговариваемо, следовательно, не имеет ничего общего с языком. Каждое определение Царствия Небесного неверно и требует уточнения, потому что его подлинная суть - вне слова, вне этой сферы прозвучавшего слова ("и Слово было у Бога"), которое называется бытием, и находится в точке развёртывания бытия, как пустота, откуда всё возникло. Честертон пишет в своей книге о Франциске Ассизском (цитирую по памяти): он любил всё в мире, потому что во всём явленном в мире прежде всего любил ничто, nihil, тот божественный задаток, когда Бог ещё не приступил к творчеству. Этот "пустой" задаток и объединяет всё бытийствующее в мире. А язык - разъединяет.

Есть люди, которые носят жизнь, словно сумку через плечо. Сумка при этом имеет вид не то что изношенный, нет, а, скорее - нОский, не ПОжившая она, а скорее ОБжитая, в общем, уютно-немодный, скажем так, у этой сумки вид. Это - мой случай.
Есть люди, которые носят жизнь, как дипломат. То есть как чемоданчик такой специальный - ровненький, аккуратненький, пыль с него смахивают, замочки-крючочки протирают, чтоб блестели поярче.
А то ещё есть люди, которые носят жизнь, как барсетку. Часто это именно мужчины носят так жизнь. Барсетка же в руках представителя сильного пола - вид мужского кокетства. Но если женщины кокетничают, так сказать, "в мире чувственности", то мужчины - в мире "социальности". Социальная роль закрепляется наличием барсетки. Предполагается, что если это и не первая роль, то, во всяком случае, не последняя. Новая барсетка хорошо пахнет кожей.
Есть люди, которые носят жизнь, как хозяйственную сумку. Прежде всего это женщины так носят жизнь, особенно определённого, постбальзаковского возраста; тот их тип, который на французском языке называется так, как я не знаю, как правильно написать, а по-русски переводится с помощью слова-аналога "кумушки". Однако и в авоське есть своя добродетель.
Есть люди, которые носят жизнь, словно баян через плечо. Ну или как гитару. Исходя из эстетически-музыкальных предпочтений. "Бродяги и артисты".
А есть такие люди, которые ходят с пустыми руками. Самые выдающиеся из таких людей - это святые.
Я пока крепко сжимаю рукой свою сумку через плечо. Иногда она, сумка эта, натирает мне плечо своим ремнём. Иногда становится тяжелее, иногда - легче.
Когда-то в ней было полно всякой дребедени: пластмассовых и резиновых игрушек с пищалками, штук пять-шесть книг о приключениях "на суше и на море", парочка конфетных фантиков. Потом ничего этого не стало в сумке. Но сумка после не стала легче. Отнюдь.
Одно время я таскал в ней болезнь, пока не додумался вытряхнуть её из сумки куда подальше.
Потом там оказалось полно ученических тетрадей. Вот они и посейчас там - тетради, которые мне нужно успеть проверить.
Что окажется в сумке завтра, когда я открою её, расстегну с тихим жужжанием вдруг "заедающую", ни с того ни с сего, молнию?
Будет ли там вообще хоть что-то?
Мне некогда размышлять об этом. Я иду со своей сумкой вперёд, вперёд и вперёд по нашей круглой, круглой планете.

Что такое дерево? Не в биологическом смысле, а, так сказать, в онтологическом?
Сегодня я сидел возле русла полупересохшей реки и смотрел, как ветер гнёт кроны деревьев. Акаций, ив, клёнов. Было видно, насколько деревья живые и выражают в своих принуждённых движениях идею рассеянной мощи. Ведь обыкновенно деревья только стоят, или - растут, но мы их роста не замечаем. Они цветут, дают плоды - но всё это как-то статично, вязко. Для того, чтобы уловить присутствие жизни в дереве, нам нужно увидеть его в движении. И вот ветер создавал это движение кроны, ветвей, листьев.
Как будто по верхам дерев шло невидимое быстрое божество. И деревья - жили. Они поддавались порывам ветра, но как-то спрохвала, словно не замечая их.
И я понял, в чём тут дело.
А дело в том, что деревья устремлены к солнцу, к небу, хоть и произрастают из земли. Они всеми своими листьями, как сотнями лиц, словно люди, вытянувшись на цыпочках и задрав кверху головы, смотрят только на небо и на солнце. Только. Они просто нас не замечают. Когда мы подходим к деревьям, они не принимают нас в расчёт, потому что привыкли быть в обращении к миру горнему.
Попробуйте, подойдите к дереву и попытайтесь интуитивно уловить его онтологическую позицию - и вы почувствуете, что это - так. Дерево выше нас, созданных из праха, даже если оно нам только по плечи.
Оно смотрит вверх, живёт - вверх, оно отвелечено от всего, что не есть небо.