Сильному человеку, если так-то вот, уступить всегда хочется.
Не возражать, не гнуть из себя, не рассуждать долго, не артачится, а взять и уступить.
Что здесь такого, зазорного?

А вот слабого!
Слабого — ещё пнуть под зад, очень сильно хочется.
Чтобы ягодицами-то шевелил. Да не мешкался!

Природа однозначно в таких случаях требует — взять и отобрать!
Чтобы не только у кого-то, но и у тебя тоже, не хуже всегда было!

А вот Закон напрямую, вроде бы это запрещает. Хотя в трактовках и есть некоторая избирательность.

Мораль же здесь, также в этих жизненных вопросах ужасно двойственна!


Вот и остаётся, как всегда; глубокий собственный, внутренний диалог!
И что победит, что возьмёт верх, куда тебя к какому берегу вынесет, ещё далеко неизвестно.
Но, это видно уже будет по ближайшим, детальным, скрупулёзным, и сопутствующим к месту обстоятельствам. Поживём — увидим!

Самое заветное, тайное может быть желание у любого гражданина — уметь летать!

Не левитировать, не парить в восходящих потоках тёплого воздуха в облаках, не висеть как метеорологический зонд неподвижно покачиваясь в клубящейся грозовым фронтом атмосфере, что тоже конечно очень для всех нас заманчиво, а летать над Землёю по своей воле и виртуозно самим собою управляя.

Быстро летать, стремительно, молниеносно, соревнуясь с поднятыми по тревоге с ближайших военных аэродромов реактивными самолётами последнего пятого поколения, играя с ними, задирая их, насмехаясь над ними и неожиданно исчезая со всех наземных радаров. Молнией перечёркивая всё небо трассирующей светящейся огненной полосой, как это делают обычно все космические метеориты, залетающие к нам иногда из Облака Оорта...

Вот такое примерно, навязчивое может быть, настойчивое, настырное желание есть и у меня!

Что такое дом?
Дом — это прежде всего крыша.
А потом уже плита, стол, холодильник, и буфет с раковиной.

Если же на крышу установить антенну, внести в дом диван, цветной телевизор и впустить женщину — это уже будет дом с комфортом!
Завести туалет, воду, и всё это не выходя на улицу — как маленькие претензии.

Перед домом; забор, полисадник, почтовый ящик, и лавочку...
Потом сидеть на этой лавочке, смотреть на проезжающие мимо автобусы, и оперевшись к своему забору чувствовать за спиною;
Своё имущество, свою крышу, свой дом.

Я вот сижу, еду,
ем, плыву, сплю,
лечу на самолёте, разговариваю,
смотрю большой цветной телевизор, двигаюсь,
тороплюсь куда-то,
и всё это время меж собою думаю;

— Ни черта оказывается, ни о чём я не думаю!
Жду только, когда всё готовенькое,
само за меня уже кем-то придуманное,
спустится ко мне в голову и там завертится,
будто бы я это сам обо всём подумал; Подумал вначале и придумал.

И это я вот так обо всём этом думаю; Что не о чём сам лично не думаю.
Он так же, и тот, и те — продолжают делать вид, что над чем-то всё время думают, а на самом деле ни о чём не думают.
Никто вокруг, выясняется, ни о чём сам не думает!

Кто же тогда, обо всём за нас думает?!

Ходил вчера к Блин Удгуну в гости. Он просил всех через интернет о помощи.
Ты спрашиваешь; Какую же ему ещё помощь?
Блин, конечно финансовую!
Одеждой и продуктами, просил не беспокоить.

Ты спрашиваешь; А зачем ему деньги?
Сказал; что сыт, одет, обут, на голове шапка, но вот для души у него, к сожалению, ничего не осталось.

Ты не осуждаешь его, нет?
Вот и я к нему благосклонен. Тебе же деньги для чего нужны? Для души? Или ещё может зачем-то?
Любой человек может с лёгкостью в берлоге лесной жить. Жить, плодиться, силою между собой мериться!
Еды вокруг всегда много, а от денег, всё-таки, никто ещё не отказывался.
Потому что душа у нас у всех, загадочная!

Девчонки, подростки, с тощими лопатками, и вечно шмыгающие носом.
Им не нравится, когда их так с кем-то сравнивают, но они так хотят быть на кого-то похожими.
Девчонки, будущие мамы, с оттопыренными ушками. Они рассматривают свои ладошки, вертят ими у себя перед носом и очень любят всем интересоваться.
Какие руки у пианистов? А у Рахманинова были длинные пальцы?
А вот у неё кисти, интересно, они приближаются к высокому эталону?
Девчонки, такие задавалы и обязательно себе на уме. У них пытливый, недоверчивый ум, ко всему подходят всегда критически и на всё имеют свою
точку зрения. Но почему-то всегда повторяют словами своей мамы.

Идёт девчонка по улице. Косички болтаются.
Шагает, никого не замечает, прямо по первым, весенним лужам шлёпает.
А вокруг народ стоит — шум, машины проплывают, и солнце в глаза слепит.
Много солнца. А девчонка голову высоко держит. И губы бантиком, до ушей светятся.
Все вокруг оборачиваются, причины как будто понять не могут — Весна. Искры из лужи сыпятся.
А девчонка со школы идёт, портфельчиком размахивает. Оценки им сегодня на каникулы выставили.

О чём она думает? Никто этого не знает. Слишком велико её счастье!

Есть такое растение, Сивец луговой. Трава травой, ни цветок, а так себе — цветочек дряхленький.
А есть Короставник полевой, и тоже ничего. Оба они имеют много общего, да так, что путаю обоих.
Одним словом и вспоминать-то эту луговую скромность незачем.

Или вот; Смолёвка белая и Погремок малый. Бледненькие цветочки, в хороший то букет бывает,
воткнуть их стыдно. И тоже путаю. Ни запаха ведь особого, ни цвета, единственное — стреляют.
Носики у цветков пережмёшь, рыльца ихнии, носопырки передавишь, так что бы воздух
из пузатых венчиков выскользнуть не успел, и прищёлкнешь с размаху ладонью. Громко стреляют.
Особливо, если под мишень кость покрепче выберешь. Лба в аккурат достаточно будет.

А вот Смолёвка это, или Погремок, сказать не могу — вечно их путаю!

Один маленький мальчик, очень ещё маленький, крепкий и гордый, имеющий, обладающий храбрым сердцем,
отважный и сильный духом, обиделся как-то на свою бабушку и пообещал ей много суровой жизни.
Сказал, что навсегда теперь уйдёт от неё в школу.

Бабушка – как много в этом слове. Для внука юного срослось. Как много с ней переплелось.
Как часто в горестной разлуке, на слово крепкое – «родня», он вспоминал всегда тебя.

Но ничего – всё ничто в этой жизни; и на бабушку управа найдётся!

О ценном в людях!

Иногда, как будто всё же хочется, о чём-нибудь хорошем, вполне с каким-нибудь хорошим, прекрасным
Человеком, хорошими словами с ним о близких с нами людях, так между собою, просто ни о чём поговорить.

И непременно искренни, нет-нет, лишь только несомненно искренни, о чём бы то ни стало, о самом лучшем,
о ценном в людях, по-честному из глаза на глаз, ну так уж иногда, как будто вспомнив ни о чём, между собою
с ним о всём поговорить.

Возвышенно и вдохновенно, да-да, едва коснуться, пробежать, затронуть постепенно изящные черты и
контуров характерные силуэты.
О, как не терпится явить суду прекрасный лик, лица прекраснейшего в целом человека.

Улыбка

Праздник, не праздник – идёшь по городу и улыбку свою от людей незнакомых, от всех прячешь.
А вокруг солнце, лето ещё вот – вот только настало, и улыбка эта, предательская, сама наружу из тебя вылезает. На всю улицу
перед прохожими как может, срамит. И ведь не справишься с ней, не заткнёшь, силою выпирает.

Губы гармошкой развернуло. Ты их сжимаешь, сопротивляешься, а их растянуло мехами рта до ушей, хоть завязочки пришей;
смотреть на окружающих неудобно. Идёшь и не знаешь куда спрятаться.
А солнце; просто травит!
В глаза смеётся!
И чем оно ярче, довольнее, тем только шире от этого улыбка на лице становится.

Солнце сияет, дразнится, провоцирует, гримасы тебе делает, лето ведь ещё только – только народилось.
А там, впереди, далеко-далеко, дальний-дальний знакомый навстречу тебе беспечно вышагивает.
Он ещё далеко, еле-еле его видно.
А ты рад!
А ты ему страшно уже рад!
Ты ему уже светишься!

Солнце горит.
Он далеко. А ты, руки заранее широко - широко распахнул и для него уже улыбаешься!
[532x428]

Вот есть такие люди; собираются в баню, например, или в бассейн помыться куда, оденутся, найдут в гардеробе как есть что похуже,
будто в лес идут, грязь месить или на северный полюс. Для них баня, это как ни знай что. Другие, дрова заготавливать, порою лучше
их одеваются. Калошники, одним словом!

А есть те, что наоборот; Всё самой лучшее на них. И никогда не снимают.
И в гости так, и в баню, и по грибы. И на работу так ходят. Намажут гуталином штруберы свои до блеска, и как танки по грязи, не
разбирая дороги, хоть на рыбалку, хоть на симпозиум. В этом же всём и спят.

Калошники возмущаются, мол, на них самое дорогое. Самое – самое, и всё это денег одних только сколько стоит!
Да, что уж там стоит? Всё денег каких-то стоит. А в повседневной жизни они, калошники!

Вот, честно говоря, взять бы, и никого, ни одного горлопана не слушая, иначе так и проговоришь с ними вечно,
и силою насадить повсеместно сады всюду!

Хотя, правда, потом, эти же горлопаны на всю глотку и кричать начнут первыми, где только можно, что это они всё
вокруг создали, они одни, а остальные им мешали, да палки вставляли только.

Вот именно из-за этого, из разговоров таких возможных, и садить теперь сады совершенно не хочется!

Пришёл как-то художник к знакомому художнику работами своими поделиться. Начал было уже показывать.

А тот, другой такой же, как и он, художник, обрадовался неописуемо, и давай тоже своими шедеврами
навстречу ему трясти. Импровизированный перекрёстный обмен осмотров совместных работ тут же прямо
на коленях друг у друга в коридоре устроили.

Этот, тот, что художник, первым который со своими работами пришёл, ушел, не попрощавшись в итоге.
Не понравилось ему что-то. Ушёл и двери за собою демонстративно не прикрыл.
Вывалился из квартиры, двери разхлебянил на всю шарашку и до свидания хозяину сказать не соизволил.

Эти, художники; Ё, К, Л, М, Н - Ну их, к «едрени фени», к чертям собачьим всех!

Встретятся два человека, два случайных прохожих; один возбуждён, как собака не привязанная, аж клокочет,
задыхается от желания высказаться хоть кому-нибудь, хоть к столбу без фонаря придраться. А другому, напротив,
всё осточертело, во всё бы ему в этой жизни никуда больше не вмешиваться и не видеть никого более. Встанут
друг против друга, как две диффузирующие стихии, и пройти мимо никак не могут. Этот, что с цепи сорвался
никуда того не пропускает.
Так и стоять будут, диффундировать. Пока один не выскажется, а другой с цепи не сорвётся.

А потом; первому уже ничего не надо, всё, что мог он подробно второму рассказал. А второй, как белены
до пены наелся. Хочет что-то кому-то сказать, а некому – первого уже и след давно простыл.
Вот он и мычит, бесится, ищет, кого бы ему найти, и всё до подробностей тому выложить!

Утихомирить баню первым захожу всегда я. Первым на своей озябшей шкуре опробываю каждый раз её
радостный оскал.
Я-то хорошо знаю, как заждалась она меня сегодня, родимая. Долго ждала и теперь ей не терпится, ой, как
не терпится нашей встречи.
Знаю, но всё равно до сих пор никак не могу привыкнуть к её бурным полного восторга приёмам.
Знаю, и очень этому всякий раз радуюсь. И входя на полати, запирая за собою тяжёлую дверь, глаза от
смущённой радости прячу.

- Да, погоди же ты, постой родная. Ей-ей, никуда от тебя далеко не денусь. Даже не боись, не сбегу.

А она, чумная, всё никак не верит. Обниматься уже сразу лезет.
Пятернёй за голову вцепилась, и в лицо дышит. В охапку всего сгребла, скрутила в объятиях крепко, и отпустить
боится. Аж, дух напрочь перехватило.

Рот раскрыл и еле в руку дышу.
- Ну, ладно уж тебе, будет. Вижу, как сильно соскучилась, пожалей.
А она, продолжает, всем темпераментом своим ненасытным бушует. Задирает всего от ног до ноздрей.
По спине ознобом прошлась. Потом глубоко вздохнула, вобрала в себя зною, за плечи схватила, яростно обняла, и
так сдавила чугунными ручищами, раскалёнными от жара.
Изгнала из меня нынче банька, из самого потаённого нутра, скопившуюся октябрьскую стужу.

Алма-Ата


Был вначале в Алма-Ате. Стоит Алма-Ата всё на том же месте. Разрослась правда, но если походить, чего-то долго поискать, найти
всё-таки можно. Баню Арасан вот только что отремонтировали. Она раньше на отшибе где-то хоронилась, а теперь посреди домов увязла.
Еле её нашёл.
Сажусь погреться на камень. А на нём муха уже местная уселась.
Сгоняю ладошкой муху. Уходи, говорю, дай дядька здесь погреется. А она и не думает уходить.
Цепко вцепилась своими короткими, степными лапами и даже не подвинется. Настырная, казахская муха!
Пришлось рядом приземлиться. Вместе сидим, ножками по сторонам качаем. А вокруг Алма-Ата азиатская просыпается.

- Что-то милиции у вас нынче совсем не видно. Хорошо жить стали. Будто война окончилась.

- Делать им больше нечего, как на «Арбате» слоняться.
Они сейчас все на вокзалах и вокруг строек. Там поживиться им есть чему-то. Гастарбайтеров каждый день ловят.

Арбат – пристанище круглосуточное художников и музыкантов. Днём здесь поют, а ночами у водки тесно греются.
Она здесь дешёвая – 280 тенге. Где-то около 60 рублей. А снять гостиницу будет уже не меньше 8 000 тенге – 1700 по-российски. Или
уже больше 60 долларов! Перегнали Америку.
Даже в Майами отель можно снять за 30 долларов на две кровати с завтраком. А постараться, и скидки ещё найти.
Нет, нету в Казахстане счастья для путника.

- А что казахи в огородах яблоки не сажают?
Узбеки жаловались, что казахи все деревья на дрова сразу рубят.
Один узбек рассказывал, что в окрестностях Чимкента имел огромный фруктовый сад. Что там только у него не росло. И яблони, и груши,
хурьма-мурьма, персики. Виноград без косточек над домом круглый год стелился. Но, вынужден был он продать свой сад казаху.
А когда через месяц вернулся по каким-то важным своим делам, застал свой сад полностью раскуроченным. Голая земля его встречала.


- Казах не любит, когда деревья степь заслоняют. Не видно ни врагов, что подкрадываются, ни друзей в гости к нему спешащих.
Казахи очень любят гостей встречать. Свадьбы, какие они играют. Настоящие – не то, что узбеки.
Узбеки на свадьбу всегда приглашают, человек 500, не меньше! Пыль только в глаза пускают, а накормить – не накормят.
Всё красиво на столах расставят, а потом также всё уберут. Если хозяин ничего ни ест, как же гость может сам хозяйничать.

Другое дело казахи! На свадьбу мяса гору приготовят. Шашлык-машлык, плов обязательно, что бы гости как следует, от души наелись.
А деревья, что? Для них вода прежде всего необходима.




Дорога в Среднюю Азию

Чтобы побывать в Средней Азии, на сегодняшний день, самый удобный вариант лететь самолётом. Стоимость билета до
Алма-Аты из Москвы и обратно около 12 000 рублей. До Душанбе – 13 861 руб.
До Ташкента самолёт уже от 26 000 руб.
Поездом до Алма-Аты в плацкарте - 5 700 руб. То есть и выбирать не приходится, цены с самолётом сопоставимы.
До Ташкента плацкарта - 7163 руб.
В Душанбе поездом – 6995 руб.

Другой вариант:

Поезд Екатеринбург – Ташкент, плацкарта - 6461 руб.
Поезд 304 ЦА Екатеринбург – Алма-Ата - 3347 руб. Это самый дешёвый поезд в Среднюю Азию!
С Алма-Аты, с автовокзала Сайран до Бишкека – 270 руб. (1300 тенге)
С Бишкека до Ош – 300 -450 руб. (700 киргизских сом)
С Ош до Исфары (граница с Таджикистаном) – 200 – 400 руб. (Это для тех, у кого нет загранпаспорта, и кто исключает
узбекский переход)
Исфара – Худжанд - 150 руб. (20 сомани)
Худжанд – Душанбе через Анзоб - 400 руб.
Итого; До Душанбе с Екатеринбурга – 4700 рублей.

С автовокзала Сайран до Черняевки - 300 руб. (1500 тенге)
Черняевка - это граница с Узбекистаном и главный транзитный переход. От Ташкента в 5 километрах
Итого; до Ташкента с Екатеринбурга – 3647рублей!

Можно ещё дешевле:

Екатеринбург – Кустанай - автобусом 500 – 700 рублей (зависит от вашего хладнокровия)
Кустанай – Алма-Ата поездом - 3600 тенге (800 руб.)
Кустанай – Астана - автобусом 400-550 рублей. Поездом - 2100 тенге (450руб.)
Астана – Черняевка автобусом с Нового Базара (Чимкентский автовокзал) 0 – 2000 – 5000 тенге. (0 – 400 -1000 руб.)
Астана – Алма-Ата автобусом с Нового Базара (Чимкентский автовокзал) 1500 – 5000 тенге (300 -1000 руб.)
Итого:
Екатеринбург – Алма-Ата - 1250 рублей.
Екатеринбург – Ташкент - 950 - 1300 рублей.
Омск – Петропавловск Читать далее...

Серёга подарил сушёного леща. Огромный. Красавец. Плавники все на месте. Хвост настоящий, а сам весь чешуйчатый.
Жалко порвать его. Хоть на стену леща вешай.
Смотрю на леща и любуюсь.

Один раз взял. Повертел его со всех сторон. С каждого бока глянул. Но не посмел. Слишком уж лещ огромный.
Отложил на потом. Праздники же будут.

Другой раз взял. На солнце покрутил. В лучах дифракционных муары увидел.
Долго наблюдал. До чего ж прекрасен его рисунок.
Рука не поднялась на целостность картины.

Или вот сейчас. Достал. Подержал его на вытянутой руке. Представил во всём многообразии движения.
Выпрыгивающим стремительно из волны. Плещущимся через перекаты. И убрал.

Передарю ка я его дальше кому-нибудь. Пусть ещё кто-нибудь на него полюбуется

Вчера у нас каждый по пять клещей поймал.
Пошли семьёй в лес. А идти туда, скажу, сразу по доброй воле никто не хотел. Как могли сопротивлялись.
Я уговорил. Это не далеко.
Все шли и ныли. Томка особенно больше всех.
На втором месте, как всегда её мать.
Потом сестра матери. Она сегодня уже уезжает.

Томка первая обнаружила на себе этих примечательных насекомых.
Потом её мать.
Сестра забилась сразу в панике.
С неё сняли пол десятка жутких, кроваво-красных, величиною со спелый орех, букашек с растопыренными клешнями.
Все забеспокоились. Особенно Томка.
Потом, сразу за ней её мать.
Сестра уже слов себе никаких не находила.
Забили, как могли тревогу. Каждый стал находить на своей одежде по целому выводку этих опасных и жутких жучков.

Напугались страшно. Томка особенно больше всех.
Потом на втором месте её мать. Она всполошила собою весь окружающий лес.
А на сестре её лица уже давно не было.
Один я сохранял бодрое присутствие духа. И настаивал продолжить начатое путешествие!